Картер Вудбайн прижимается спиной к холодильнику и сосёт большой и указательный пальцы правой руки — на них пошли волдыри, когда он выхватил из кармана раскалённый смартфон и швырнул его через комнату. В суматохе он выдернул левую руку из рукава, и теперь распахнутый халат висит у него на правом плече. Босой, в растрёпанной пижаме, он выглядит не внушительнее крупного ребёнка, которого поймали на запретном ночном набеге на банку с печеньем.

Дымящиеся телефоны смолкают.

Опустив пистолет Сантаны в дорожную сумку и держа в правой руке .45 Харриса, Майкл говорит:

— Не испытывайте меня.

Вудбайн вынимает изо рта влажные большой и указательный пальцы.

— Я не дурак.

— Доказательств у меня нет, так что поверю вам на слово.

Сантана на полу баюкает повреждённое запястье здоровой рукой; кровь пузырится в раздроблённых хрящах ноздрей; он дышит ртом и между вдохами выплёвывает ругательства.

Левой рукой Майкл сгребает в сумку пачки денег.

— Как ты это сделал? — спрашивает Вудбайн.

— Что именно?

— Ты знаешь что. С телефонами.

— Коммерческая тайна.

— Думаешь, ты смешной.

— Моя мать так считала, а я вот никогда этого не видел.

— Я тебя найду.

— Дерзайте.

— Ты труп.

— Уже проходил. Не понравилось.

Он взял, может быть, десять процентов наличных с кухонного острова. Сумка тяжёлая.

— Надо бы сжечь всё остальное, зная, как вы это добыли и что ещё более плохое вы с этим сделаете.

При мысли, что можно потерять вообще всё, Вудбайн решает: уважительное молчание — лучшая реакция.

Застёгивая сумку, Майкл говорит:

— Что с такими, как вы, не так?

Подавленная ярость заставляет Вудбайна говорить сквозь стиснутые зубы.

— С какими это?

— С теми, у кого были все преимущества, но кто всё равно скатился.

— Нет ни плохого, ни хорошего.

— А что есть?

— Возможности. Либо берёшь их, либо нет.

— Как в Гарварде называют такую философию?

— Нигилизм. Работает. Похоже, ты тоже по нему живёшь.

— Я беру только у нигилистов. Это не делает меня одним из них.

— Значит, считаешь себя добродетельным.

— Нет. Просто я другой тип вора.

Майкл пятится из кухни, держа в правой руке .45, а в левой — свисающую дорожную сумку.

С учётом направленного на него Heckler & Koch Картер Вудбайн не спешит идти следом. Скорее всего, он попробует воспользоваться стационарным телефоном. Это не сработает.

Майкл выходит из прихожей квартиры в публичную часть офиса Вудбайна и закрывает дверь, скрытую кубистской картиной. На ней стоит подпись Пикассо. Он с минуту рассматривает полотно — вдвое дольше, чем в этом есть какой-то смысл.

Он пересекает комнату и уже собирается выйти в приёмную, когда слышит, как Вудбайн возится с дверью-Пикассо. Электронный замок завис и останется таким, пока Майкл не позволит ему заработать снова — может быть, через час, а может, через два.

По скрытой лестнице он спускается в вестибюль первого этажа, проходит по коридору к задней части здания и через дверь выходит на верхний уровень двухэтажного гаража для сотрудников и клиентов, где включает свет. Белый седан Bentley адвоката стоит на самом удобном месте. Для парковщика предусмотрен стеклянный кабинет: в рабочие часы он дежурит исключительно затем, чтобы подгонять машины четырёх партнёров фирмы ко входу и от входа, избавляя их от необходимости самим маневрировать в переулке. Эта кабина защищена электронным замком, связанным с общей охранной системой здания. Майкл открывает его, не поднимая тревоги, входит, находит ключ от Bentley на щите с крючками и закрывает дверь за собой.

Часто он любит ходить пешком. Люди, которые проживают свои дни на большой скорости, всё время запертые в машине, не видят тонких деталей ни в природе, ни в мире, построенном человечеством. Чем меньше они видят, тем меньше понимают — и тем вероятнее живут в пузыре нереальности.

Но сегодня ему нужно преодолеть много миль и сдержать обещание, которое он надеется выполнить до рассвета.

Еда в столовой менее вкусная, чем армейские пайки K-ration, но по крайней мере обстановка здесь лучше, чем на крошащихся, изрытых воронками улицах какого-нибудь города у чёрта на куличках, где обед с большой вероятностью прервала бы перестрелка. Если учесть, что этот объект — государственно-частное партнёрство между Агентством внутренней безопасности и двумя технологическими компаниями, каждая из которых стоит больше триллиона долларов, досадно, что питание здесь обеспечивает государство, а не департамент по работе с персоналом одной из технокомпаний, где лучше понимают и в питательности, и во вкусе. Сотрудникам не оставляют выбора, кроме как обедать здесь, потому что перед выходом с территории они обязаны пройти семидесятипятиминутную деконтаминацию, и никому не хочется терпеть это дважды за день. Ланч-боксы из дома запрещены по причинам, известным только чиновникам, придумавшим эти протоколы и работающим в кроличьем лабиринте кабинетов за три тысячи миль отсюда, где с ними никто не может связаться.

Майкл сидит за угловым столиком со своим лучшим другом, Шелби Шрусберри, который, возможно, единственный в Соединённых Штатах иммунолог, одновременно специалист по мозговому кровообращению и гематоэнцефалическому барьеру, ростом шесть футов пять дюймов, весом двести тридцать фунтов, да ещё и афроамериканец. Шелби — гений, свой первый медицинский диплом он получил в двадцать два, а у Майкла интеллект лишь чуть выше среднего. Шелби играет на фортепиано, скрипке и саксофоне. Майкл освоил губную гармошку. У Шелби лицо кинозвезды — у Майкла не очень. Они лучшие друзья уже тридцать восемь лет, с шести лет, когда их семьи жили по соседству в районе нижнего среднего класса, где и Майкла, и Шелби — по разным причинам — большинство других детей считало ботаниками.

Шелби, старший биолог в этом проекте, обладает полномочиями, равными полномочиям доктора Саймона О. Бистури, который выступает здесь верховным специалистом по технологиям. Бистури — убеждённый адепт того, чем они занимаются в проекте с обманчивым и абсурдным названием «Исследования по совершенствованию внешности». Шелби же глубоко сомневается в разумности и моральности этой работы — и скрывает свою позицию, чтобы при необходимости выйти в публичное поле и взорвать всю схему. Если он это сделает, то рискует финансовым крахом и тюрьмой — как и Майкл, которого Шелби привёл в это дело начальником службы безопасности. В нашу эпоху, когда плоды коррупции и жажда власти любой ценой, похоже, движут слишком многими на самых верхах общества, Шелби и Майкл остаются такими же чужаками, как и в детстве; большая часть нынешней правящей элиты отмахнулась бы от них как от ботаников, если бы только знала, какими принципами они руководствуются.

Они никогда не обсуждают своё положение потенциальных разоблачителей; сейчас, здесь, в столовой, они обсуждают романтическое томление Шелби по женщине по имени Нина, с которой он виделся всего трижды и до сих пор не пригласил её на свидание. Познакомился он с этой драгоценностью, когда она как бухгалтер вела зарплаты и налоги у его кузена Карла, владельца трёх прачечных самообслуживания. Шелби был очарован не только её внешностью, но и умом, остроумием и трудолюбием.

— Значит, — говорит Майкл, — вместо того чтобы пригласить её на свидание, ты нанял её своим бухгалтером. Я даже не понимаю, это более ловко, чем глупо, или более глупо, чем ловко, или вообще ни то ни другое.

У Шелби есть бессознательная привычка закатывать глаза, признавая свои ошибки и слабости.

— Ну да. Я всегда плохо переносил отказы. Сжимаюсь в комок и сосу большой палец.

— Ты высокий, смуглый, красивый, успешный, остроумный, и о тебе говорят, что ты умный. Ни одна женщина тебя не отвергнет.

— До того как я встретил Таню и женился на ней, отказов у меня было предостаточно.