Теперь, в этом саду мёртвых деревьев, где «Macarena» больше не отдаётся эхом, промокший до нитки — потому что дождевика нет, — с ботинками, облипшими грязью и тяжелеющими с каждой минутой, с четырьмя заглохшими машинами, которые ещё надо как-то чинить, заводить и увозить, с кучей — до восьми — брошенных телефонов, которые нужно подобрать, Алим дошёл до предела терпения. Он больше не хочет насиловать Нину вместе с Кубой и больше не хочет смотреть, как Куба разбирает её на части часами. Ярость на упрямую бабу, поставившую его в такое положение, горит в голове с такой силой, что сожрёт его, если он не заставит её заплатить, — горит так же жарко, как гнев Пепе Бланко, который заставил того праведного, гордого мужика расправиться с врачом, романистом и священником так, как он расправился. Ни пуля в голову Нине, ни сотня ударов ножом не исправят ущерба, нанесённого его гордости. Его удовлетворит только одно: закопать её живьём.

Она и мальчишка. Джон видел, как его мать вообще не уважает отца и как Алим унижен упрямой женщиной. После стольких лет рядом с Ниной пацан наверняка заразился её упёртостью. Втянуть его в банду, попытаться перевоспитать этого мелкого засранца, выученного в какой-то христовой школе, и вбить ему в голову суровую правду жизни — ту, что каждый день лежит на улице, — это всё равно что Цезарю усыновить Иуду до того, как Иуда воткнёт ему нож в спину. Или кто там его воткнул Цезарю, если это вообще Цезарю воткнули, а не тому мужику, который на скрипке играл, пока Рим горел, или, может, Пэриса. В любимом сериале Алима у этого жёсткого главаря банды есть восемнадцатилетний сын — ещё беспощаднее старика, зато верный, железно верный. Алим теперь видит: в его случае жизнь не будет как по телевизору. Джон — гнутый гвоздь, так криво согнутый матерью, что его уже не выправишь и не вобьёшь нормально — пользы ноль. К тому же пацан играет в бейсбол. По мнению Алима, бейсбол — ссыкливый спорт, не лучше поло или волейбола. Настоящие мужики в теме футбола и баскетбола. Жизнь слишком коротка, чтобы таскать пацана на бейсбол или смотреть, как он там подаёт. И Джон берёт уроки пианино — инструмент, который Алим одобрить не может. Пианино — и ему сразу мерещится Либераче, покойник, которого его бабка слушает на виниле, — и Элтон Джон. Ему не надо, чтобы кореши решили, будто пацан ходит по другой стороне улицы. Отцовство — не то, как его рисует телевизор. Алим клюнул на это телепапашество, потому что в нём есть сентиментальная жилка. Сентиментальная жилка может тебя убить. Суку и щенка — в яму, засыпать, утрамбовать, и тогда жизнь снова станет нормальной.

Впереди, на востоке, в темноте внезапно рождается яркое пятно. Луч высвечивает бесформенный тёмный силуэт Кубы, потом переходит на лицо Алима. Свет быстро скользит вниз по его телу и лужицей замирает у ног, когда к ним подходит Хаким Макуда вместе со своим главным корешем Карлайлом Шарки.

— Мы подумали, может, это вы — они, — говорит Хаким.

— Откуда у вас фонарик? — спрашивает Алим.

— Держим один в Aviator, на всякий случай, — говорит Карлайл.

Хуже всего в характере Хакима — косое чувство юмора; оно и проявляется, когда он выдаёт:

— Никогда не знаешь, где окажешься: в мёртвом саду ночью, в бурю, колёса умерли, и ещё суку надо найти.

— Часто такое бывает, да? — спрашивает Куба, подыгрывая Хакиму.

— Достаточно часто, чтобы я никуда не ходил без своего сукоискателя, Карлайл. Если бы он был последним мужиком на Земле, а где-то во Франции оставалась одна женщина, Карлайл бы учуял её точное местоположение.

— И я бы знал, что с ней делать, — заверяет Карлайл.

С запада, из деревьев, набухает ещё один свет, потом ещё один: приходит Джейсон Джеймс со своим главным корешем Спидо Хикамом — теперь уже кворум.

Орландо Фиск и Масуд Айуб, скорее всего, вернулись на шоссе — патрулировать периметр сада.

— У всех, блин, фонарики, — говорит Куба.

Очевидно, что кроме фонариков у всех ещё и дождевики с капюшонами — у всех, кроме Кубы и Алима.

Не давая никому это прокомментировать, Алим возлагает вину за своё положение туда, где ей и место.

— Не думали, что придётся под дождём тут горбатиться, суку выслеживать. Мы думали, на блокпосту её прижмут.

— Не прижали, — говорит Хаким.

— Да неужели.

Карлайл, у которого, похоже, чувство юмора отсутствует в принципе, говорит:

— Хотел бы я и правда учуять суку, Алим, но это просто Хаким тупит.

— Какого хрена с нашими колёсами? — говорит Спидо Хикам. — У всех разом сдохли.

— Не знаем, — говорит Куба.

— Карлайл склоняется к сверхъестественному объяснению, — говорит Хаким.

— Я сказал «неестественному», — поправляет Карлайл. — Это не значит привидения и всякое такое дерьмо. Я не из таких идиотов.

— Тогда ты о чём? — спрашивает Куба. — Космические пришельцы?

— Я о том, что мы не знаем, что тут вообще происходит, — говорит Карлайл. — И не надо идти вслепую в эту хрень.

— То есть свалить, убежать, как испуганные? — говорит Куба. — Ты сейчас не как «Виг» разговариваешь. Это базар «Бладс», базар крабов.

Крабом они иногда называют «Крипсов», и Карлайл обижается.

— Не подъёбывай меня, Куба. Я не боюсь ничего больше, чем тигр обоссытся, увидев свою тень.

— Нормально ты заплёл, бро, — говорит Хаким. — Перевод будет?

— Не базарь как торчок, — отвечает Карлайл, не желая признавать, что переводить тут, по сути, нечего. — Ты и так понял, что я сказал.

Спидо Хикам меняет тему.

— А эти сараи, упаковочные цеха — как их там — что насчёт них?

— Какие упаковочные цеха? — спрашивает Алим.

— За следующим рядом деревьев. Там дохрена нор — она могла залечь.

Алим качает головой.

— Нина не из тех, кто в нору залезет. Она будет двигаться дальше.

— Ну да, — говорит Джейсон Джеймс. — Допустим, она дальше и двигается.

— Я только что это сказал.

— Тогда нам весь мир надо прочёсывать, — продолжает Джейсон. — Это так или это так? Допустим, сука всё-таки заляжет — тогда остаются только эти здания. Врубаешь математику?

— Логично, — говорит Куба.

— Почему я так сладко сплю по ночам, — говорит Хаким, — так это потому, что у нас есть Джейсон: у него мозги молнией, он всё просчитает.

— В Вегасе мне больше не дают играть в блэкджек, — сообщает Джейсон.

— Ладно, — говорит Алим. — Покажи мне эти упаковочные цеха.

Холодная вода усиливает боль в растянутой лодыжке Нины, не давая ей перенести весь вес на левую ногу. Она прислоняется к стене, пока Джон спешит вперёд с Tac Light, взбаламучивая воду и размокший мусор, плавающий в ней, распахивая двери и заглядывая в помещения за ними; он тихо окликает мать и сообщает, что находит.

Из семи комнат вдоль правой стены упаковочного цеха две — маленькие туалеты. Остальные пять больше, каждая — футов тридцать в ширину и почти столько же в глубину. Две, должно быть, были кабинетами: в них есть окна, выходящие на огромный рабочий зал. Три другие, вероятно, служили складами.

Два склада пусты, но, когда Джон открывает дверь в третий, он театральным шёпотом говорит:

— Мам, иди сюда, посмотри.

Переступив порог, она видит комнату, наполовину забитую мусором, сваленным в углу как попало. Сломанные лестницы. Пятнадцать или двадцать трухлявых деревянных ящиков. Ржавеющие металлические бочки на пять галлонов. Пластиковые контейнеры, похожие на большие корзины для белья. Тачка с погнутой распоркой и без колеса. Офисный стул, из разорванного сиденья которого поднимается белая кобра вспененной набивки. Большие щиты фанеры, россыпь пустых мешков, непрозрачная полиэтиленовая плёнка, разматывающаяся с четырёхфутовой картонной трубы.

— Мы можем спрятаться под всем этим, спрятаться за этим, — говорит Джон. — Я всё передвину, сделаю нам место.

— Вся эта куча сдвинется и обрушится на тебя.