* * *

Меняя магазин AR-15 на запасной, Майкл предупреждает их одним прошептанным словом:

— Тихо.

Держа сумку-дафл, Джон следует за матерью из кладовки, где они прятались.

Майкл говорит:

— Один ещё жив.

Убирая пистолет, Нина решает всё-таки оставить его в руке, а фонарик — сунуть в карман.

В тусклом сиянии прикрытого луча Майкла мать и сын словно плывут в воздухе — как одни лишь образы людей, которые когда-то принадлежали этому миру, а теперь задержались здесь, чтобы его тревожить.

Жестами он показывает, что пойдёт первым, а Нина должна идти за Джоном.

— Возьми.

Шёпотом он вкладывает фонарик в свободную руку мальчика и выключает его.

— Пользуйся только если я скажу.

Поглощённый темнотой, мальчик отвечает без дрожи и без колебания:

— Хорошо.

— Мы пройдём мимо мёртвых, — шепчет Майкл. — Просто отвернись.

И он ведёт их к фасаду упаковочного цеха: одна рука на пистолетной рукояти винтовки, другая крепко держит цевьё на середине ствола, приклад прижат к плечу.

* * *

Притворяясь мёртвым, Орландо смакует мысль о том, как расскажет об этом Алане, когда увидит её в следующий раз. За годы, пока он слушал истории, которые она читала вслух, он научился превращать события своего дня в маленькие рассказы, которые часто вырывают у его дамы аханье удивления, или дрожь ужаса, или смех чистого восторга. Ему кажется, что этим он отдаёт долг, возвращает ей часть того удовольствия, которое она показала ему — удовольствия, скрытого в рассказывании историй. Она научила его большему, чем он мог бы представить, когда после знакомства через «Очарование сейчас» они пошли на первое свидание, — и самый важный урок в том, что успешные отношения строятся на умении отдавать. Кто бы мог подумать? Орландо особенно поразило, что это верно для секса не меньше, чем для всего остального. До Аланы ему и в голову не приходило, что чувствует девушка, когда он это с ней делает. Теперь ему смешно осознавать: он предполагал, что девушки вообще не получают от этого удовольствия, что они только притворяются в восторге — чтобы получить деньги или, если они не шлюхи, чтобы избежать побоев за то, что не подпитывают мужскую гордость фальшивыми оргазмическими воплями. В какие-то дни ему кажется, что он любит Алану, а в какие-то он знает, что любит её, — но больше не бывает дня, когда он сомневается, что любит её.

Орландо думает об этом парне, который возник из ниоткуда, о загадочном стрелке, и пытается понять, что им движет. Он точно не коп: копы никогда не приходят в одиночку и не валят семерых за один заход, не показав жетон и не крикнув всем бросить оружие. К тому же в последние годы между бандами и многими окружными прокурорами сложились взаимное уважение и общие интересы; между бандами и самыми здравомыслящими политиками — тоже; и даже между бандами и некоторыми шерифами и начальниками полиции, которые осознали бессмысленность рисковать жизнью, когда прежний, осуждающий истеблишмент эволюционировал и теперь включает и законодателей, и нарушителей закона, признающих мудрость сотрудничества.

В миг внезапного озарения Орландо делает вывод: ни один человек в одиночку не пойдёт против восьми вооружённых гангстеров ради денег, или мести, или развлечения, и уж точно не из принципа, — только ради одного: любви. До Аланы он бы до такого прозрения не дошёл. У Нины есть парень, о котором Алим и не знал, парень, который ради неё сделает что угодно — даже высунется под пули, лишь бы свалить главаря банды и его главных людей. Это снова «Ромео и Джульетта», «Когда Гарри встретил Салли», «Бонни и Клайд»; это то, от чего вращается мир, даже если некоторым парням, вроде Орландо, нужно прожить полжизни, чтобы понять, что именно. Масуд и Спидо наверняка мертвы — так и должно быть, когда у Ромео в руках AR-15, а в сердце горит любовь. Семеро погибли, пытаясь помешать любви мужчины к женщине. Это эпос — на уровне лучших романов, где есть романтика, — и он уже не может дождаться, когда слепит из этого историю, от которой у Аланы распахнутся глаза.

Эта ночь — ночь серийных озарений, потому что теперь он понимает: если он расстреляет этих троих в спину, а потом каждому сделает контрольный выстрел — вторую пулю в голову, — он не сможет рассказать Алане о любви стрелка к Нине, вообще ничего. Байки, которыми он её очаровывает, — о странных и порой забавных поворотах его ежедневной работы по взысканию. Иногда там бывает убийство, но он никогда не сносил того, кто был бы великой романтической фигурой. Учитывая хамство и проблемы, которые некоторые девятиклассники доставляли Алане, она, возможно, даже потеплеет к рассказу о том, как он убил Джона, — но окаменеет, осознав, что он пристрелил и преданного, любящего стрелка, и его настоящую любовь, Нину. Если Орландо хочет отомстить за корешей и при этом разделить жизнь Аланы, пока она поднимается по лестнице образовательного истеблишмента к должностям, где будет распоряжаться многими миллионами долларов, он не смеет рассказывать ей о событиях этой ночи. Она неизбежно задумается, верит ли он по-настоящему в её любовь к нему и в свою любовь к ней; не настанет ли когда-нибудь — при каких-то ныне немыслимых обстоятельствах — момент, когда чувство долга перед корешами потребует от него убить собственную настоящую любовь. Такой трагедии никогда не случится. Орландо теперь — и навсегда — не способен на такую мерзость: она изменила его. Но ей не удастся вытеснить из памяти Орландо прежнего, того, каким он был до знакомства с ней. Подозрение. Подозрение отравляет отношения.

Но беда в том, что он не выносит мысли не поделиться с Аланой волнующей историей о романтическом стрелке, который в порыве страсти убил стольких, чтобы его настоящая любовь могла жить. Это будет лучшая история из тех, что он когда-либо рассказывал ей, — а она любит истории, всё-таки учитель английского. И вдруг ещё одно прозрение пронзает его восторгом: если он не убьёт этих троих, ради которых сейчас лежит в засаде, история, которую он потом расскажет Алане, будет ещё лучше, ещё более волнующей, — и она увидит, что Орландо и стрелок одного поля ягоды: два сияющих рыцаря, для которых любовь к женщине важнее всего остального, даже долга перед корешами.

Ох, но до чего же это противоречит кодексу — утилитарной этике, которая сформировала его жизнь в банде. Он может продолжать быть вышибалой и, без сомнения, по-прежнему будет наслаждаться работой, но если он не убьёт этих троих, он будет знать: он не всегда был верен гангстерскому символу веры. Пока он ждёт, пока слышит, как они приближаются, он лежит в мучении противоречивых эмоций, в терзании совести — и, не в последнюю очередь, в страхе: он не сможет объяснить новым хозяевам банды, почему один-единственный он выжил в яблоневом саду. Он прижимает пистолет плоско к сердцу. Рука стискивает оружие. Палец скользит с предохранительной скобы на спуск. Он выводит пистолет из-под дождевика. Убить или не убить. Мужчина, мальчик, женщина — проходят мимо, ничего не подозревая, подставляя спины под лёгкие мишени этому пятому среди четырёх трупов. И тут ему приходит в голову выход — ещё одно откровение, — и он смотрит, как они идут к «Сидру и соку», как проходят дальше, к ближайшему ряду мёртвых яблонь, как исчезают в ночи и дожде.

Он не был верен гангстерскому символу веры. Он оставил корешей неотомщёнными. Он может с этим жить.

Пробираясь через сад и не рискуя включать фонарик, они замечают: дождь прекращается, но ветер ещё какое-то время вздыхает. Деревья гремят голыми ветвями, как сухие кости, будто ливень их и не мочил.

Майкл ведёт Джона и Нину, которая всё ещё чуть прихрамывает, через бурлящие потоки в водоотводной канаве, где вода уходит в водопропускную трубу. Дорога темна и пуста, и кажется, будто они — единственные люди на свете.

Единственный оставшийся бандит так и не набрасывается на них. Может быть, его отправили в город звать подмогу ещё до того, как началась стрельба.