Летом, перед тем как Майкл пошёл в четвёртый класс, у матери появился ужас перед пауками. Раньше она их не боялась. Безо всякой видимой причины она уверяла, что стала настолько аллергична к укусам паукообразных, что, если её хоть раз цапнут, она тут же впадёт в анафилактический шок, не сможет дышать и умрёт. Не имело значения, ядовит вид или нет. Годами раньше, когда Бет запечатала их дом от ожившего трупа Лайонела, который, по её словам, хотел по ночам проникнуть внутрь, доверчивость крайней юности делала Майкла уязвимым перед её мрачными фантазиями, и он поддался тому иррациональному страху. В девять он лучше понимал мать, но сначала не мог понять: её ужас перед пауками — настоящий или притворный. Если притворный, то, может быть, ей хотелось добавить драматизма в свою жизнь — ведь драму она любила, — а может, её психика была искривлена до такой степени, что ей доставляло удовольствие мучить ребёнка. Со временем он стал верить: верно и то и другое.

Когда она будила Майкла среди ночи, требуя бежать в её спальню и убить паука, который появился, пока она читала, пытаясь побороть бессонницу, или под вечер, когда она в панике вылетала из кухни из-за мелькнувшего захватчика, восьминогая угроза не всегда оказывалась там, где она её видела. Начиналась срочная охота на паука. Найди его, Микки. Найди и убей. Чёрт тебя возьми, Мышь, мелкий засранец, найди его, убей! Если тварь удавалось обнаружить и расплющить так, чтобы она осталась довольна, жизнь могла продолжаться — после положенного времени причитаний о том, какой смертью она бы умерла, если бы её укусили. В тех случаях, когда паука найти не удавалось — или его вообще не было с самого начала, — проваленная поисковая кампания становилась поводом успокаивать нервы бокалом за бокалом шардоне либо заводить мрачные разговоры о том, что самоубийство таблетками — способ куда лучше, чем задохнуться, когда дыхательные пути перекроются от паучьего яда. Тогда-то ты по мне и соскучишься. Соскучишься, когда останешься один, мальчик-вещь. Один — потому что ты был слишком тупой, чтобы найти его и убить.

Он ничем не заслужил её враждебности — разве что тем, что родился. Даже когда он убедился, что ей нравится манипулировать им, вынуждая признавать её глупые страхи законными, Майкл часто раздражался на неё, нередко бывал нетерпелив, негодовал, что она играет им, — но так и не смог её возненавидеть. Кем бы ещё ни была Бет, она была его матерью. Он не мог ни любить её, ни презирать — зато жалость давалась легко. Он думал: может, в её детстве было что-то такое, что сделало её такой. Если она не могла ударить в ответ того, кто был к ней жесток, ей могло казаться необходимым передать свою боль дальше — сыну, как бы неправильно это ни было. Даже если по природе своей мать была человеком душевно больным, она была скорее жалкой, чем злой фигурой. Глядя на неё — почти в постоянном страдании, частично поддельном, но во многом настоящем, — Майкл порой ощущал к ней прилив нежности и желание починить в женщине всё сломанное, хотя он знал: у него нет силы сделать её правильной. Однако день за днём, неделя за неделей, год за годом он начинал понимать, как можно утешать её, не рискуя стать похожим на неё; как можно улыбаться над ней, находить убежище в этой улыбке, не проявляя к ней неуважения. Путь был нелёгким, но он находил в нём удовлетворение, которому не мог дать имени, пока не стал намного старше: сострадание, милосердие, прощение.

Год паучьего ужаса закончился тихо. Имея повод для подозрений, Майкл дождался, когда мать окажется через улицу — отчитывая соседей за проступок, которого они не совершали, — после чего поднялся на чердак. Ему туда было нельзя, потому что мать уверяла: там гнездятся шершни и крысы, разносящие множество болезней. Шершней и крыс он не нашёл, зато нашёл три стеклянные банки «Мэйсон» объёмом в кварту, с множеством проколотых отверстий в крышках. Одна была пустой. В двух других лежали мёртвые мухи и мокрицы — припасы, которые мать заготовила им на корм, — несколько капель воды и разные пауки: всего десять, цеплявшихся за жизнь в дурно сплетённых паутинах, провисавших от стеклянных стенок. Нельзя полагаться на природу: она не всегда подкинет паука именно тогда, когда он тебе особенно нужен. Майкл, Микки, Мышь, мальчик-вещь, мелкий засранец спустил банки вниз. Две, где сидели пленники, он вынес на задний двор и выпустил узников на свободу. Они шустро пробежали по его ладоням и не укусили. На кухне он вымыл банки, вытер бумажными полотенцами и поставил на стойку у двери в кладовую. Потом ушёл к себе и вскоре снова пропал в книге. Он услышал, как мать вернулась. Она хлопнула дверью и, проклиная мир, прошла на кухню — к шардоне. Внезапная тишина длилась, наверное, часа два, пока она не выпила достаточно, чтобы начать тихонько напевать кельтские песни, слов которых не знала до конца. Позже она заказала ужин из ресторанчика на углу — все его любимые блюда, — разрешила ему читать книгу за столом и не докучала разговором. Таковы были пределы её милости и признания. Майкл знал: даже это молчаливое признание чужой человечности — пытка для неё, и он не просил большего.

Многие из больших поместий в Ранчо-Санта-Фе имеют имена, но у этого дома площадью шестнадцать тысяч квадратных футов на участке в двенадцать акров сейчас имени нет. Год назад он сменил владельцев, и новые хозяева, не испытывая никакого интереса к лошадям, убрали название со стелы у въезда, потому что оно отсылало к конным занятиям. У них есть ещё три дома в других штатах, и здесь они пока не живут, но уже разрабатывают планы по капитальной перестройке и расширению особняка, а также по замене конюшен музеем, где будут выставлять коллекцию старинных автомобилей. Пока же они используют недвижимость как дом для аренды на время отпуска: им неприятно держать активы, которые не дают отдачи.

Ещё покидая мёртвый сад, Майкл взломал компьютер компании, которая сдаёт в отпускную аренду только роскошные дома — и только самым благонадёжным, тщательно проверенным арендаторам. За любой четырёхмесячный период он редко зарабатывал достаточно, чтобы оплатить две недели в такой резиденции, но в этот раз цена — ноль. Через пять дней сюда приедет семья из Бостона. Управляющий объектом и персонал из трёх человек, который будет обслуживать жильцов, сейчас в отпуске, но вернётся через три дня, чтобы подготовить дом.

К тому времени Нина и Джон успеют отдохнуть, а Майкл найдёт убежище — желательно за пределами Калифорнии, — где они смогут залечь на дно на несколько недель. Там он поможет матери и сыну получить новые личности. Там же он сможет крепко подумать о том, чего хочет добиться со своим странным даром. Вместе они обсудят, как долго и на каких условиях им оставаться вместе — втроём против всего мира. Он надеется, что они захотят этого не меньше, чем он, но ему не пристало заранее решать, что для них лучше.

Вдоль участка тянется белая ранчо-ограда, уходящая от двух массивных колонн из уложенного камня, по сторонам внушительных бронзовых ворот. У въезда — стойка с кнопкой вызова и интеркомом, а также подсвеченная клавиатура. В доме нет никого, кто ответил бы на вызов, — или, во всяком случае, быть не должно. Джон просыпается и приподнимается на заднем сиденье; Майкл опускает стекло и вводит гостевой код, назначенный семье, которая будет жить здесь две недели. Створки изящных ворот медленно расходятся внутрь.

— Здесь живёт король?

— Этим владеет король технологий. Он разработал микрочипы, которые обрабатывали данные в пять раз быстрее прежних.

— С ума сойти. Представь, если бы они были в десять раз быстрее.

— Он бы владел всем миром, — говорит Майкл.

Длинный подъездной путь перекрывают сверху колоннады живых дубов. Низкие фонари-грибы разливают пятна света по булыжной мостовой, которая заканчивается большой площадкой для разворота, залитой лунным сиянием.

Двухэтажный дом чем-то напоминает работы Фрэнка Ллойда Райта: пологая крыша, широкие свесы, линейная кладка. Майкл паркуется у передних ступеней.