Раздражение Калафаса раздувается в негодование: эти люди, похоже, не воспринимают всерьёз угрозу, которую он собой представляет. Его особенно оскорбляет, когда его недооценивают. Быть недооценённым — всё равно что получить пощёчину: непростительный акт презрения и унижения, оскорбление, которое нельзя терпеть. Негодование вспыхивает досадой, когда он проходит через открытую дверь в главный коридор первого этажа. Он вёл себя по правилам игры, и за двадцать шесть лет — с того самого старика на каталке — набрал такой впечатляющий счёт убийств, что теперь подошёл к последнему в этой симуляции, к финальным вратам и к окончательной награде за ними; но вдруг вводят двух новых персонажей, ещё двоих, которых он должен устранить, — и это бесит. Да, он получит удовольствие, он насладится их страхом и болью, но — как уже бывало с ним несколько раз — он задаётся вопросом: а не подстроена ли игра так, что в ней невозможно победить, и не добавляют ли новые испытания именно в ту секунду, когда он уже тянется за заслуженным золотым кольцом, за новой жизнью — более сильной и более престижной. Подстроено! Эта мысль приводит его в ярость: выходит, игра — вовсе не игра, а какой-то бесконечный унизительный посвят, будто создатели симуляции наслаждаются тем, что издеваются над его ожиданием подняться до их уровня. Это неправда, не может быть правдой, не должно быть правдой, что все его усилия — лишь путь дурака. Симуляция — не, не, не, чёрт возьми, — изощрённый, жестокий карнавал унижений. Каковы на вкус были её соски, извращенец? Её создали не для его бесконечного растаптывания, а для его возвышения. Ненавистная память о конфете между грудей Бритты Холдстром разгоняет досаду до бешенства, даже когда приапизм причиняет ему боль, как грубо вздувшийся чирей. Когда он убил Гиффорда, вдова брата отдала ему принадлежавший мертвецу цельнозолотой Rolex — это было знамением, знаком, обещанием: его час близок, его славное будущее. Создателям игры нужно напомнить об этом обещании. Гиффорда не убить дважды — хотя какое это было бы облегчение, если бы его можно было убивать снова и снова. А здесь, сейчас, Калафас не находит никого — никого вовсе, — к тому времени как выходит к вестибюлю. И тут раздаётся грохочущий стук. Как будто дерево ударило о дерево. Где-то в доме. Его внимание тянет к лестнице, ко второму этажу, к ожившей перспективе триумфа — и облегчения.

Хуану семьдесят четыре, Уолтеру — семьдесят пять. Они на пенсии, и жизнь без работы им не по нутру. Когда-то успешные предприниматели, они могут провести лишь определённое время на поле для гольфа, на площадке для бочче, участвуя в турнирах по пиклболу и играя в карты с жёнами и друзьями, — прежде чем начать добавлять двойные порции водки даже в свои вечерние стаканы «Метамуцила». Поэтому они всегда ищут новые занятия и проекты — то, что Хуан называет «поводами не сойти с ума, пока мы ждём Альцгеймера». Последние полгода они выполняют роль неофициального соседского дозора одну-две ночи в неделю, чаще всего с одиннадцати вечера до трёх утра, разъезжая по посёлку на пикапе F-150 Хуана.

Раньше два ограбления домов в год считались всплеском преступности. Теперь, когда банды из Центральной Америки хлынули через открытую границу, жизнь здесь стала куда более приключенческой, чем прежде: два ограбления домов в месяц. И действуют уже не одиночки. Они приходят бригадами по четверо и больше, на фургонах, ловко замаскированных под машины то одной, то другой коммунальной службы — или какого-нибудь федерального ведомства вроде ATF или Агентства по охране окружающей среды, — и у них есть несколько способов обходить сигнализацию. В отличие от домушников прежних времён, эти новые ребята не охотятся за парой украшений, небольшой наличностью и, возможно, серебряным чайным сервизом, который можно сбыть в ломбард. Они уносят и антиквариат, и картины, и аудио-видео-аппаратуру, и крупную бытовую технику, и одну-две машины класса люкс. Поскольку люди по-дурацки выставляют свою жизнь в соцсетях, плохие парни теперь мастера вычислять, кто в отпуске. А если хозяева оказываются дома, их избивают или берут на мушку, связывают и прячут в шкафу на всё время операции — а она может длиться несколько часов.

У Хуана и Уолтера нет терпения к такой дряни. Они называют себя «старичками с характером». Как и у большинства правоохранительных служб в последние годы, бюджет шерифского департамента уже не тот, что прежде. Число патрулей особенно сократили с десяти вечера до шести утра. Ни Хуан, ни Уолтер не приведены к присяге как помощники шерифа и вооружены лишь перцовым баллончиком, но их старания ценят осаждённые местные власти. Они катаются, высматривая подозрительную активность. Увидят — звонят диспетчеру шерифа, и тот посылает помощника шерифа проверить. Пока что они помогли предотвратить три ограбления домов, два угона с разбоем и одну попытку поджога.

На этот раз, когда Уолтер замечает нечто необычное, движущееся в траве и кустарнике, Хуан включает два моторизованных прожектора, закреплённых на багажнике на крыше, и наводит один на цель.

— Видишь это? — спрашивает Хуан.

— Инопланетные роботы, — говорит Уолтер.

— Может, земного производства, — говорит Хуан.

— В Costco их видел?

— Так значит… что делать?

— Домушники есть домушники, — говорит Уолтер.

— Эта планета — наш дом, не их, — соглашается Хуан.

Роботы берут в сторону от дороги.

— Держись, — говорит Хуан и съезжает с асфальта в погоню за захватчиками.

Через камеры Гога и Магога Майкл Мейс видит номерной знак Ford F-150. Он знает, где найти то, что ему нужно, и настолько хорошо знаком с калифорнийской системой Департамента автотранспорта, что ему не требуется воображать себя в Bentley, мчащимся по бесконечно многослойным магистралям интернета, пока не доберётся до цели. Он скользит в массив данных Департамента автотранспорта и через семь секунд уже знает имена владельцев пикапа — Хуана и Анджелы Гайнса. Он ожидает, что записи производителя — где он уже бывал и куда теперь возвращается, — выдадут идентификационный номер транспондера в этом пикапе. Но у машины нет навигационной системы — опции, которую покупатель не захотел. Следовательно, Майкл не может скользнуть по микроволновому сигналу, которого не существует, не может проникнуть в Ford F-150 и повлиять на его работу.

* * *

Бенни. Бенни с Небес. Сердце у него несётся вскачь, мышцы натянуты силой — такой силой, рефлексы быстры и всё быстрее, разгулявшийся зверь, которому не скажешь «нет». Возбуждённый, нетерпеливый, разъярённый — и идёт, выставив вперёд винтовку. Грохот, который приманил его, длится всего несколько секунд, но Калафас взлетает по лестнице, по смутно очерченным зелёным проступям и чёрным подступенкам, в коридор второго этажа — как раз в тот миг, когда шум обрывается. Даже здесь, над землёй, каждая комната — либо камера холодного хранения, либо бальзамировочная. Ещё не мёртвые — уже будущие покойники. Его добыча вооружена, но слепа. Он их ослепил. Три слепые мыши. Окна здесь пропускают мутный лунный свет — немалое подспорье для Калафаса: его прибор ночного видения многократно усиливает каждый люмен, — но луне не помочь мышам, будущим покойникам. Они могут стрелять в сторону любого шума, который он произведёт, но он увидит их раньше, чем они сумеют точно определить, откуда звук, и длинной очередью выбьет им ноги. Когда они окажутся на полу и закричат, когда плоть будет разорвана, а кости раздроблены, когда боль станет слишком сильной, чтобы удержать оружие, он навалится на них, будет молотить прикладом, а потом сделает эту встречу предельно личной — начнёт рвать ножом. Когда крики стихнут и вернётся тишина, Дуранд останется здесь один — с тихими и уважаемыми гостями, как он столько раз оставался прежде. Один с ними ещё до бальзамирования. До того, как их приведут в порядок для похорон. До того, как явится косметолог и вернёт их лицам иллюзию простого сна. Потом он будет целовать их, одного за другим, и, как Бритта Холдстром, каждый так и не проснётся. Потому что Гиффорд больше не существует и не сможет насмехаться над младшим братом, игра наконец закончится — закончится триумфом Дуранда. Его вознесут из этой симуляции в высшую сферу создателей игры.