Tac Light выключен и лежит поперёк Нининых бёдер. Она держит пистолет обеими руками — хотя не представляет, как сможет воспользоваться им толком. Магазин — на десять патронов. Стреляет она неплохо, но восьмерых мужчин, вооружённых до зубов, ей не положить. Слева от неё — лаз в их укрытие, прикрытый трескающимся, расслаивающимся листом фанеры, изъеденной грибком; поверх фанеры свисает длинный, мятый кусок непрозрачной плёнки, облепленной грязью, — словно сброшенная эктоплазма призрака, который наконец перестал бродить по этому миру.

Ей кажется, будто её проглотили — и она беспомощна; комната темна, как брюхо кита. В воздухе воняет всем сразу — и разной мерзостью, и гнилью, возможно, разложением одной-двух крыс. Она дрожит — и чувствует, как дрожит, прижавшись к ней, Джон. Она не решается одёрнуть его за слишком частое, тревожное дыхание. Он умный и смелый, и когда услышит кого-то в здании, когда откроется дверь в эту комнату, он умолкнет и замрёт.

Иногда ей почти не верится, что она дошла до этого — стала беглянкой, загнанной в угол вместе со своим ребёнком. Но эти минуты сменяются другими, и тогда ей кажется, что она и не могла ожидать ничего иного, кроме того, что на неё обрушилось. Долгое время она держит страх на расстоянии, вспоминая, через какую прежнюю тьму ей уже довелось пройти, и какие истины помогали ей выстоять.

Ее соблазнение Алимом, когда ей было шестнадцать, не было досадной ошибкой со стороны девушки, которая в остальном следовала безопасному и разумному пути. Она начала бунтовать против своих родителей, когда ей было тринадцать. Ее отец и мать, оба с высокооплачиваемой работой, много работали и жили скромно, платили налоги, ходили в церковь, мало пили и довольствовались такими простыми удовольствиями, как телевизор, библиотечные книги и настольные игры. Они жили без жалоб и по правилам, но что толку? Деньги были постоянной заботой. Их единственным имуществом были Ford двадцатилетней давности и крошечный голубой домик в районе, где никто не жил по своей воле. В пылу отрочества Нина стала воспринимать их как добросердечных глупцов, чьё довольство своей судьбой на самом деле сводилось к покорности подлости этого мира. Она видела других, которые были не так слабы, которые отказывались принимать то, что им предлагали, которые добивались желаемого любыми необходимыми средствами. Они ездили на роскошных автомобилях и одевались по последнему слову моды, как мужчины, так и женщины, некоторые из них были всего на несколько лет старше её. Она знала, что они делали, с чем имели дело, и знала, что это было неправильно. Но если бедность была наградой за правильные поступки, а успех — за неправильные, то Земля так сильно исказилась в своем движении, что никто не обладал властью вернуть ей прежний вид. В своих мечтах наяву она стала одной из самых быстрых девушек. И в своей повседневной жизни она позволяла себе мелкие бунтарские выходки — использовала выражения, которые шокировали бы её родителей, если бы они их услышали, несколько раз покуривала косяк у подруги, выходила из дома застегнутой до шеи, но демонстрировала декольте, когда приходила в школу. Спустя все эти годы она не может вспомнить, как все эти мелкие нарушения субординации внезапно превратились в революцию против будущего, которое, как она видела, готовили для неё родители, но, казалось, это произошло в одно мгновение, и имя этому мгновению было Алим.

Её моральные устои с легкостью натянулись, но не сломались, а вернулись в надлежащую форму, когда она, наконец, осознала жестокость, присущую жизни, которой жила быстрая компашка. Реакция Алима на её беременность была холодной и безразличной. Выйти за тебя замуж? Только слабоумные женятся. Любой дурак, когда женится, ставит таких, как ты, выше своих друзей. Это не приводит к добру. Совсем не к добру. У меня нет времени на отцовство, сладенькая. Алим Саттер, он на пути к успеху. Никто меня не удержит. То, что в тебе, для меня всего лишь опухоль. Это твоя проблема. Прими душ, воспользуйся вешалкой для одежды, делай что хочешь, только не приходи ко мне больше. Между нами всё кончено, слышишь? Судя по тому, как ты цепляешься, человека, у которого есть будущее, это не может погубить. Надави на меня, и я тебя вырублю, точно так же, как я тебя обрюхатил. Никогда ещё ребенок не рождался от суки, которая умерла девять месяцев назад. Ты меня слышишь? Если ты хочешь иметь собственное будущее, то это будет твой маленький поросёнок, а не мой.

Хотя Нине было шестнадцать и она была глупа, она понимала иронию: жажда быстрой жизни привела её к глубочайшему унижению — и к убежищу в родительских объятиях, в их маленький, но надёжный дом, где со временем она поняла: они вовсе не неудачники, какими ей когда-то казались. Им хватало мудрости понимать: при их скромном образовании и их умении, если много работать, можно выстроить себе убежище от штормов — и что в мире, где штормы не стихают, это великое благословение. Простые радости ничуть не хуже радостей дорогих. Удовольствие живёт в сердце: это вопрос восторга, а не долларов. Верный пёс способен подарить больше счастливых минут, чем яхта. Лишь зависть — болезнь ума — заставляет презирать простое и несоразмерно превозносить роскошь. Под любящим присмотром родителей, со временем и приложив усилия, Нина пришла к единственной добродетели, без которой не бывает душевного мира, — к смирению. Мы можем упорно трудиться, чтобы улучшить свою жизнь, но мир — не наша собственность: нам не править им и не перекраивать его иначе, чем он был изначально устроен. Мать говорила, что нет мудрости выше смирения, а отец говорил, что это единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести, — и только она позволяет нам идти по жизни успешно и счастливо.

Теперь, спустя восемь лет после смерти родителей, она скучает по ним не меньше, чем тогда. Ей не свойственно самодовольное убеждение, будто мать и отец и сейчас присматривают за ней, хотя их уже нет в этой жизни. Ей не нужны призраки-утешители. Она не стала бы возвращать их из высшего места в этот низший мир даже если бы знала, как это сделать. И всё же она чувствует — или ей необходимо чувствовать, — что они с Джоном не одни в этой мерзости; что в самой ткани мира есть милость и что их прикроет акт благодати, пока бандиты не уйдут и пока не приедет Майкл. Минуты складываются в полчаса; секундная стрелка на светящемся циферблате её часов сметает её и Джона в непостижимое будущее, и вездесущий запах смерти пропитывает её так сильно, что превращается во вкус на языке.

Небольшое здание, на котором белыми буквами выведено огромное слово «ОФИСЫ», кажется самым простым для обыска, но, едва Алим и Куба оказываются внутри, они обнаруживают целый лабиринт комнат на двух этажах. Место — решето: по всему нижнему этажу стоит вода, дюйма на два-три. По вонючей, слизкой жиже плывёт мусор — пустые банки из-под пива, фольгированные пакеты, где когда-то были картофельные или кукурузные чипсы, бледные презервативы, раздувшиеся, как медузы, или ползущие, как прозрачные змеи.

— Должно, сюда деревенские пацаны тайком смываются тусоваться, — говорит Куба.

— Лучше бы ты взял пробу этого, отправил в своё приложение для здоровья — пусть скажет, чем ты тут заразился, — морщится Алим, пока луч Tac Light скользит по жмыху и мусору.

— Офисов-то сколько. Кто бы подумал, что яблоки — это такой большой бизнес?

— Ещё со времён Адама, — говорит Алим.

— Какого ещё Адама?

— Не будь невеждой. Адама и Евы.

— Адама я знаю, он с Симоной.

— Тогда никакой Симоны не было, только Ева.

— У Симоны жопа что надо.

— У тебя же айфон, братан, — говорит Алим, когда они, осторожно проверив офисы на первом этаже, поднимаются по лестнице.

— Где-то там, в грязи валяется.

— Я не про это — ты знаешь их знак?

— Какой знак?

— Корпоративный знак. Символ Apple.

— Ну яблоко же, нет?