Когда Калафас и Сантана приходят в квартиру на пятом этаже, Картер Вудбайн и Делман Харрис стоят друг против друга по разные стороны кухонного острова — молча и мрачно, будто эта гранитная плита служит алтарём, на котором кого-то принесут в жертву в полночь, а то и раньше. Адвокат одет в Dior Homme — чёрный костюм, белая рубашка, полосатый галстук, — тысяч на шесть долларов, и всем видом изображает надёжного традиционалиста. Куртка Харриса на молнии, от Hermès, в дерзком абстрактном узоре из зелёного, серого и чёрного, стоит почти как Toyota; под ней чёрная футболка, чёрные брюки Berluti и кеды Converse, на правом запястье — четыре или пять ярких браслетов Montecarlo из серебра и алютекса, на левом — часы Cartier Drive. С первого взгляда видно: он уверен, что закон ему не писан, хотя любой коп, хоть раз работавший в отделе по наркотикам, сразу бы опознал в нём крупную фигуру наркоторговли. Оба выглядят так, словно одевались по одному и тому же номеру GQ, только каждый не заметил именно тех страниц, которые приглянулись другому. Объединяют их напиток — чистый Macallan без льда — и оскорблённое чувство из-за непунктуальности Калафаса, которое они выражают не словами, а сжатыми губами и взглядами, острыми, как ледорубы.

Калафас не извиняется за опоздание. Он даже не признаёт его. У него своя повестка — как всегда.

— У вас есть фотография Мейса?

Снимок, напечатанный на глянцевой фотобумаге, лежит на острове лицом вниз. Не говоря ни слова, Вудбайн переворачивает его. Во внешности Майкла Мейса Калафас не находит ничего впечатляющего. Этот тип похож на ведущего телевизионной викторины, чья улыбка и любезная болтовня с участниками помогают одиноким, безработным и тем, кто не выходит из дома, как-то переносить боль жизни.

— Джулиан Грантворт, возможно, уже сказал вам, что мы ищем этого человека. Фотография поможет.

— Что сделал Мейс, раз вы на него охотитесь? — спрашивает Вудбайн.

— Я не вправе это обсуждать.

— Я не рядовой гражданин, мистер Калафас.

— Да, я в курсе.

— У вашего агентства и у меня общие интересы.

— Но это, — говорит Калафас, — вопрос национальной безопасности.

Вудбайн кивает и смотрит на свой скотч, не поднося стакан к губам.

— Национальная безопасность. Тогда давайте поговорим наедине.

— В другой комнате это всё равно останется национальной безопасностью.

— Идёмте, — настаивает Вудбайн.

Калафас вспоминает слова Грантворта в ресторане. У Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.

Оставив Сантану и Харриса без объекта для их злобного раздражения, Калафас идёт за адвокатом через роскошно обставленную квартиру в спортзал. Комната примерно двадцать на двадцать футов. Тренажёров в ней нет.

— Раньше здесь вдоль стен стояли машины для круговых тренировок, — говорит Вудбайн, — но в моём возрасте всё это уже скучно. Я велел убрать.

Вместо тренажёров в комнате теперь один предмет — шезлонг, обитый тканью под леопардовую шкуру.

Пока Калафас разглядывает эту мебель, Вудбайн считает нужным пояснить:

— Теперь это комната для медитации.

Стены отделаны зеркальными панелями от пола до потолка; такой же зеркальной отделкой закрыта и дверь, через которую они вошли. Если окно здесь и есть, его спрятали за зеркалом. Одно отражение повторяет другое, множа эту встречу двух мужчин, а потолок отражает всё, что внизу.

Хотя Калафасу любопытно, что за медитации устраивает себе адвокат, он сдерживается и не спрашивает — не хочет, чтобы превосходный ужин у него в желудке скис.

— Этот Мейс, — говорит Вудбайн, — все эти безумные штуки, которые он умеет… Я понимаю, это вопрос национальной безопасности. Вы не можете мне сказать, и я не хочу знать. Но у меня есть предложение, выгодное нам обоим.

Они смотрят друг другу в глаза.

Вудбайн, должно быть, видит то, что ему нужно увидеть, потому что продолжает:

— Для некоторых из нас в новой Америке возможностей будет больше, чем вы когда-либо мечтали.

— Поэтому я и в лодке, — отвечает Калафас.

— Вы в курсе, что ваше агентство и я — деловые партнёры.

— Мне намекали, да.

— Бизнес прибыльный, прибыли хватит всем, к тому же у агентства и у меня общие идеологические цели.

— Новая истина, — говорит Калафас.

— Если бы вы немного поработали со мной, это ничем бы не отличалось от того, как со мной работают ваш директор Кэтрин Ормонд-Уоттли или заместитель директора. А они работают. Всё в семье.

После паузы, в которой он выглядит так, будто вспоминает целую череду глубоких личных утрат, Калафас говорит:

— Агентство — единственная семья, что у меня теперь осталась.

Адвокат напускает на себя выражение сочувствия, отточенное в зале суда.

— Сожалею.

Калафас пожимает плечами.

— Меня устраивает.

Адвокат прикрывает рот ладонью, словно решает, осмелится ли сказать то, что хочет, и смотрит на зеркальный потолок, где сверху вниз глядит на своё запрокинутое лицо — неуверенная душа, которая сама себе и единственный бог. Наконец он решается.

— Грантворту я не сказал, но Мейс уехал на моём Bentley.

— Неплохая машинка.

— Я хочу её вернуть.

— Почему вы не сказали Грантвортy?

— Я переделал Bentley.

— Надеюсь, не просто добавили плавники.

— Я могу отключать транспондер, когда не пользуюсь навигацией.

— Чтобы вас нельзя было отследить. Это не незаконно. Пока что.

— Тот же мастер ещё и сделал тайник. Не для наркотиков. Там незарегистрированная AR-15 и три миллиона наличными.

— Деньги на случай побега, — заключает Калафас.

— Вряд ли они мне понадобятся, но я сплю лучше, зная, что всё упаковано и готово. Я бы не хотел, чтобы АВБ узнало, что я сделал такие… приготовления. Это выглядит так, будто агентству я не до конца доверяю, а это не совсем так.

Они изучают друг друга не напрямую. Вудбайн поворачивает голову направо, а Калафас — вправо со своей стороны, то есть влево для адвоката, так что оба смотрят на противоположные зеркальные стены, где их отражения уходят в бесконечность.

— Так что за возможность вы упомянули? — спрашивает Калафас.

— Если найдёте Bentley, можете забрать себе те три миллиона, а машину вернуть мне — и мы в расчёте.

Они снова поворачиваются лицом друг к другу, и Калафас говорит:

— Вы, должно быть, очень любите эту машину.

— Дело не в машине.

— Я и не думал, что в ней.

— Дело в винтовке. В AR-15.

— Вы её уже использовали.

— Один раз. Четверо трупов.

— Вы адвокат-активист, — одобрительно говорит Калафас. — Раз у ствола уже появилась история, почему вы от него не избавились?

— Собирался, как только обзаведусь заменой. — Его рот кривится в оскале. — И тут, мать его, появляется Майкл Мейс.

Адвокат — опытный лжец, но Калафас — живой полиграф. Подробности про переделанный Bentley — правда. Три миллиона долларов — тоже правда. Но заявление, будто из этой винтовки убили четверых, — ложь. Оскал неестественен для человека, который всю жизнь в судах изображал серьёзность и достоинство. Мат здесь тоже не его стиль; это расчётливый нажим, призванный продать и злость, и саму историю. Bentley нужен ему больше, чем три миллиона, и причина не имеет отношения ни к машине, ни к винтовке.

— Три миллиона — сумма более чем подходящая, — говорит Калафас. — Но если транспондер навигационной системы отключён, как мне найти вашу машину?

— Там в основном сотни, но есть и несколько трёхдюймовых кирпичей из двадцаток. В одном таком кирпиче выдолблено место под транспондер.

— Он передаёт сигнал на ваш iPhone.

— Да. Но, может, он сдох. Или, может, у него ограниченный радиус, и к тому времени, как мы поняли, что Мейс забрал Bentley, тот уже вышел из зоны. Он каким-то образом взял под контроль здешнюю систему безопасности, запер нас внутри и на несколько часов после своего ухода заблокировал нам телефоны.