— Чёрт, Куба, мне плевать на это рысканье и заносы на скользкой, как лёд, грязи. Догоняй суку. Тарань её сейчас, или будут последствия.

— Последствия?

— Чего я сказал?

Лоб у Кубы вдруг покрывается влажным блеском.

— Иисусе, Алим.

— Не приплетай тут Иисуса.

— Хорошо.

— Не приплетай тут Иисуса!

— Понял. Всё понял.

— Тарань суку!

— Делаю, — говорит Куба и жмёт на газ.

— Останови её сейчас.

Даже если чувак тебе кореш и лучший друг, он всё равно должен где-то глубоко внутри тебя бояться, должен знать, что у тебя запал всегда короткий и уже горит. Иногда надо включать Джо Пеши — быть как тот псих, которого он играл в «Славных парнях». Иначе даже твой главный кореш может задуматься, что корона лучше сядет на него, чем на тебя. Как и всем, Алиму нужны друзья, но он никогда не забывает: лучший друг — это потенциально худший враг. Не полнолуние заставляет твоего кореша перекинуться на тебя оборотнем, а проявленная тобой слабость.

Куба давит на газ, и Aviator рвётся вперёд. Всё, что сад за годы умирания скинул с себя — листья, плоды, кору, — гниющая жижа и грибок, который в ней живёт, — хлюпает по днищу и брызжет из-под колёс. Нос машины клюёт и подскакивает, раму трясёт, зад хочет сорваться в занос, но вспотевший Куба крепко держит вырывающийся руль. Они быстро нагоняют старенький Explorer: мотор у него слабее, от Lincoln ему не уйти. Всё ближе, всё быстрее. Лицо Алима пылает от возбуждения: он уже видит, как Explorer встаёт намертво, вжатый в дерево, как он рвёт водительскую дверь и вытаскивает Нину из-за руля, швыряя в грязь. Когда мальчишка это увидит, он поймёт, кто хозяин в этой семье, у кого власть и у кого она всегда будет.

До тарана остаются считаные секунды, когда двигатель Aviator глохнет. Lincoln не чихает, не кашляет — просто отрубается. Ford уходит вперёд. Lincoln теряет ход в болотистой грязи и лесном опаде и быстро останавливается.

— Это что за хрень? — требует Алим.

Нажимая на стартер, Куба говорит:

— Не я.

— Заводи.

— Он мёртвый.

— Да ну нафиг. Ещё раз.

— Мёртвый. Всё, мёртвый. Убери это.

— Что убрать?

— Эту пушку у тебя в руке. Я ничего не сделал.

— Фары горят, дворники работают.

— Значит, не аккумулятор.

— Да без тебя понял.

— Только мотор. Это не я.

Задние огни Explorer уменьшаются в буре.

Алим поворачивается и смотрит в пассажирское окно. В параллельных проездах три пары фар просвечивают сквозь мёртвые деревья и косой ливень, но видны достаточно, чтобы понять: они стоят на месте. Движется только Explorer.

Куба тоже это видит.

— Как они это сделали?

— Кто?

— Да копы, кто ж ещё.

— Какие копы? Ты копов видишь?

— Нам хана, если это копы.

— Никаких тут копов.

— Но что-то же тут творится, мать его.

Алим смотрит в лобовое стекло как раз в тот момент, когда Explorer гаснет. Фары не тают в темноте — они просто разом выключаются. Explorer уже на пределе видимости в буре: маленькая серая масса, едва похожая на внедорожник, и больше не удаляется.

— Её тоже остановили.

— У неё даже света нет, — говорит Куба.

Алим убирает пистолет в кобуру.

— Пошли.

— Он же мёртвый.

— Машина — да. Мы — нет.

Алим натягивает капюшон куртки и открывает дверь.

* * *

Aviator, который нагонял Нину, вдруг отстаёт, как и внедорожники в других северо-южных проездах. Похоже, все они внезапно встали.

— Майкл, — говорит она, и у Джона вырывается короткий смешок облегчения.

Передышка от ужаса длится недолго. Что-то, связанное с ударом о дерево, который казался пустяком, наконец даёт о себе знать. Дребезг превращается в громкий стук. Стук взрывается трёхнотным звоном, словно железный колокол. Explorer яростно трясёт. Приборная панель вспыхивает россыпью предупреждающих огней, некоторые из них Нина никогда раньше не видела, а стрелка топлива падает на ноль. Explorer катится и останавливается. Двигатель мёртв.

Она выключает фары. Хочется верить, что от Алима и остальных они уже достаточно далеко и те подумают, будто она просто ушла из виду. Но рассчитывать на это нельзя.

— Дальше пешком, — говорит она, забирая телефон у Джона. — Сумку бери.

— А чемоданы? Вещи сзади?

— Всё оставь. Возьми только Tac Light из бардачка, но не включай.

Открывая дверь, под градом дождя, она слышит голос Майкла из телефона:

— Почему вы перестали двигаться?

— Машина встала, — говорит Нина. — В дерево влетели, бак пробило. И ещё что-то, не знаю. Нам надо бежать.

— Выключи телефон и спрячься где-нибудь. Береги заряд. Я буду отслеживать вас по нему. Могу быть там часа через два, может, даже раньше.

Она выключает телефон, натягивает капюшон, выходит в воющую ночь, закрывает дверь и смотрит в сторону далёкого Aviator. Всего лишь внедорожник, дорогой вариант грузовика, почти скрытый фарами и бурей, — но он выглядит загадочно, будто его сделали в далёком мире непостижимые существа, и он прилетел из-за луны, сквозь ночь, в этот сад с целью настолько странной, что человеческому разуму её не понять.

У передка Ford она встречает Джона.

— Держись рядом.

И ведёт его из южного проезда на запад, сквозь темноту, шлёпая по размокшей земле, которая присасывается к их неподходящей обуви. Нина не слепая, но этот бесцветный ландшафт — чёрный и зернисто-серый, как КТ-снимок, — так урезает зрение, что всё вокруг приходится считывать почти как компьютерную томографию, а для этого нужен глаз рентгенолога. Деревья — бесформенные силуэты, но они темнее неба и потому обозначают уборочный проезд, хотя коварная почва не даёт ей двигаться так быстро, как хотелось бы. Включать Tac Light она не смеет — нельзя выдавать их положение. И между деревьями она пока идти не хочет: нужно, чтобы глаза хоть немного привыкли к темноте. Тогда она лучше увидит и низко нависающие ветки, и ловушки из павших яблоневых стволов, которые могут сбить их с ног или распороть рваными копьями сломанных сучьев.

Они проходят ярдов пятьдесят или шестьдесят, когда страх Нины внезапно созревает в ужас — а для неё это верный знак, что интуиция предупреждает: сейчас будет смертельно опасная встреча. Она останавливается, останавливает Джона и смотрит на север, оглядывая замкнутую ночь с запада на восток. Раньше сквозь деревья виднелись огни четырёх машин, а теперь кругом темнота. Фары погашены. Алим и его семеро корешей никуда не делись. Они идут за ней и за Джоном. Да, темнота им мешает так же, как ей, но у них оружия в восемь раз больше, чем у неё, и ножей — бог знает сколько. И главное даже не оружие, а несокрушимая уверенность, рождённая той раздутой самоуверенностью, которая, кажется, есть у всех бандитов-социопатов. Они не остановятся — так же, как волки, взбудораженные запахом добычи, не бросают охоту.

С тех пор как Джон вышел из неё и она впервые увидела его милое лицо, Нина больше всего на свете хотела одного: свободы — стать кем-то, самой обеспечивать себя и ребёнка, вырастить его мудрее, чем она сама бывала порой, и научить быть благом для других. Но в мире, где сильные слишком часто не видят в слабых людей и стремятся править страхом, свобода хрупка и держится только на жертве и яростной решимости.

Она не заметила, как прижала правую руку к поясу куртки, под которым в поясной кобуре лежит пистолет. Ей не хочется стрелять, но если придётся — выстрелит. Мужчины, которые охотятся за ней, не из тех, кому можно подставить другую щёку, не вызвав у них желания ответить на твою покорность пулей в голову.

Хотя её глаза ещё не до конца привыкли к темноте, она уводит Джона в ряд стучащих на ветру, уродливых деревьев вдоль южной стороны проезда. За этим валом мёртвого дерева они выходят к другому уборочному проходу с востока на запад и спешат через него дальше, в новые деревья, словно знают, где находится спасение, — хотя не знают.