Сейчас, подгоняя Кубу, чтобы тот таранил Explorer, он понимает: злость на Нину уже раздулась в ярость, а ярость может испортить азарт и подтолкнуть к самым жестоким и самым глупым решениям. Но это не его вина. Это она его до такого доводит. Забрала мальчишку и сбежала, потом не сдалась на блокпосте, как должна была, а теперь ещё заставляет гоняться за собой по этому зомби-лесу. Будто прямо при его корешах всё время твердит, что отрежет ему хер, — или будто считает, что уже отрезала, опозорив его.

Хуже всего то, что она ведёт Explorer так, словно закончила какую-нибудь голливудскую школу каскадёрского вождения с отличием. Не считая того, что чиркнула правым задним крылом по стволу, она так ловко гонит этот полноприводник, что Куба не просто не догоняет её — он уже начинает отставать.

— Не дай этому случиться, — предупреждает Алим.

— Всё нормально, босс.

Всё не нормально, и то, что Куба называет его «боссом», лишь подтверждает: подлиза сам это понимает.

— Хочешь кусок этой щёлки, — говорит Алим, — лучше догоняй её побыстрее. Чем дольше тянешь, тем больше шансов, что я сверну ей шею раньше, чем ты разденешь её для дела.

— Меня это устроит, — отвечает Куба.

— Устроит? Что именно устроит?

— Ты сделаешь что тебе надо, потом и я своё сделаю, лишь бы она ещё тёплая была.

— Блин, ты жутче этих мёртвых деревьев.

Ухмыляясь, Куба признаёт:

— У меня свои методы.

* * *

На пассажирском сиденье Джон сидит натянуто, как струна; в руках у него телефон — светящийся прямоугольник.

— Что делает Майкл?

— Спасает нас.

— Откуда ты так уверена?

— Увидишь.

— Ничего не происходит.

— С тех пор как он ответил на наш пост, всего минута прошла.

— «Девятый час».

— Ещё какой.

Огромный сад кажется пространством выгоревшего мира: чёрные, измученные деревья с мучительно ломаными линиями ветвей стоят, как памятники гибели человечества в последней войне всех против всех, а внедорожники бандитов — как роботизированные кары, рыщущие по развалинам, чтобы добить уцелевших. Никогда в жизни Нине не было так страшно, как сейчас. Эти бесплодные, но упорядоченные заросли вызывают в памяти ужасы — от сцен из фильма Джеймса Кэмерона до Голгофы, погружающейся в полуденную тьму. И всё же в опасности — как и в утрате, и в скорби — она, как всегда, замечает мгновения странной красоты. Скользящий свет серебрит воду, бегущую по чёрной коре. Воздух на краткий миг густо усыпан алмазами дождевых капель, сорванных ветром. На секунду узор подсвеченных ветвей кажется логограммами, плывущими в воздухе и несущими мистический смысл, — словно утешительные послания на языке, который она знала в прошлой жизни и узнает снова в жизни после этой. Кто-то сказал бы, что это недостаток, но Нина считает это даром: видеть красоту и надежду, которую она означает, даже в самых уродливых мгновениях жизни.

Нет ничего более отчаянного и более страшного, чем погоня Алима и семерых его холодноглазых варваров, разряженных в своё декоративное золото, у каждого из которых по два ножа и за плечами больше смертоносных операций, чем у врача из лагеря смерти. Если они заберут Джона, в ход пойдут и их мощное давление с угрозами, и все плотские соблазны — лишь бы сломать его, искривить, развратить. Он будет сопротивляться. Он хороший мальчик. Но он всё-таки мальчик. И даже если он будет держаться до тех пор, пока у них не лопнет терпение, кончит он в безымянной могиле. Такие извращённые люди насмехаются над добродетелью, но на самом деле боятся её и не станут долго терпеть её рядом. Как главарь банды, Алим не может допустить, чтобы его легионы решили, будто от его семени родился юноша чести и прямоты. Ещё сегодня он сказал: Я тебя убью раньше, чем увижу, как из полного мужика ты превратился в жалкую ползающую тварь и позоришь меня перед всем миром. Это были не просто понты. Он говорил всерьёз. И насчёт своей судьбы Нина тоже не питает иллюзий: столько из них, сколько захотят, пустят её по кругу, а потом, когда закончат, жестоко убьют и голую затолкают в глубокую яму.

Другой машины у неё никогда не было, и на этом Explorer она намотала сто сорок тысяч миль, так что он почти как продолжение её тела, пока она маневрирует в яблоневом лабиринте, ожидая, что Майкл сотворит чудо. Несмотря на возраст машины, Нину меньше тревожит, что подведёт сам Explorer, чем то, что подведёт сад: что мёртвое дерево вдруг выдернет из размокшей земли гнилые корни и рухнет на неё. Несколько минут назад она объехала упавшее дерево, наполовину перегородившее перекрёсток. Несколько раз переезжала обломанные ветви, и они грохотали по днищу, но ветки были либо трухлявые, либо уже сильно надломленные, так что вреда не причинили. Везение вряд ли продлится долго.

Сзади справа в Explorer возникает дребезг. Может, повреждённое крыло разболталось.

Сбрасывать скорость нельзя. Плохие парни в своих гламурных тачках нашли другие проезды с севера на юг. Безрассудно ускоряясь, они снова выходят ей в параллель.

Что бы Майкл ни смог сделать, Нине нужно вырваться из сада. Ряды здесь упорядоченные, но местность коварная, и рано или поздно она подбросит ей такой сюрприз, от которого не уйдёшь.

И ещё ей нужно уйти вперёд достаточно далеко, чтобы выкроить пару минут и найти на машине транспондер-маячок, который они на неё поставили. Если быстро не найдёт, дальше они с Джоном пойдут пешком.

Дребезг усиливается и превращается в яростный стук.

* * *

У Кубы своя философия: думай позитивно, не притягивай к себе беду переживаниями. Алим к этой философии относится с презрением — для неё он знает словечко, которое услышал в одном фильме, когда залипал в стриминге, потому что не спалось. Магическое мышление. В отзывах писали, что фильм ржачный, но он был смешон примерно как геморрой. Там один дурак-актёр обвинил другого дурака-актёра в «магическом мышлении», и Алим сразу понял: это точное и важное понятие. Почти все, кого он знает, в той или иной степени этим занимаются: убеждены, что если во что-то верить, то оно от этого становится правдой. Для Алима такие люди полезны: как только понимаешь, в какой фантазии они живут, их легко направлять и использовать.

Философия Алима проще — чему улица научила, то и правда: дерьмо есть дерьмо, люди есть люди, и многих можно купить деньгами, виной или страхом. Так он и себя, и корешей держит подальше от тюрьмы — по большей части, — даже когда их стопки досье приходится хранить в папках с кольцами. Если политик или окружной прокурор хочет верить, будто ты жертва системы, — играешь жертву и фабрикуешь убедительные доказательства против обвинителя или против копа, который тебя взял. Если люди с магическим мышлением хотят верить, что ты борец с несправедливостью, — говоришь правильные слова и жертвуешь деньги или личное время группам общественных активистов, которые в это свято верят. А если, с другой стороны, у них хребет из масла и им хочется считать тебя всесильным и слишком опасным для конфликта, — подкрепляешь это ощущение, взяв страницу из «Крёстного отца» и подкинув им в постель отрубленную лошадиную голову. На деле это, конечно, не лошадиная голова и не постель. Иногда тебе рубят домашнего питомца и кладут в холодильник. Иногда твою любимую сестру неожиданно навещает крупный мужчина и восемь часов тихо и терпеливо объясняет ей, какой будет её жизнь, когда она ослепнет и станет парализованной. Иногда у соседа сгорает дом вместе с семьёй, а на похоронах к тебе подходит незнакомый скорбящий и на минуту задерживается, чтобы сказать, как ему будет ужасно жаль, если с тобой и твоими детьми случится что-то подобное.

А сейчас, поскольку Алим не верит в магическое мышление, поскольку он за реальность, за то, чтобы смело встречать любой вызов и добиваться своего, он достаёт Heckler & Koch Mark 23 — больше двух с половиной фунтов веса, магазин на десять патронов, заряжен .45 с цельнометаллической оболочкой, — серьёзную пушку, которую не таскают для того, чтобы постреливать крыс на городской свалке.