Заметив погоню в зеркале со стороны пассажира, Джон подаётся вперёд и, щурясь сквозь лобовое стекло на массивные Aviator, говорит:

— Это не копы.

Нина, отчаянно шаря взглядом по земле слева и справа, пока скорость падает, отвечает:

— Нет.

— Алим? — говорит Джон. — Алим забрался аж сюда?

Они забрались аж сюда, потому что хотят забрать мальчика. Забрались аж сюда, потому что хотят покончить с ней.

— Они нас пометили, — говорит она.

Хотя Алим и его люди не могли знать, куда именно она едет, они, должно быть, довольны: она сама привела их к сотням акров заброшенных яблоневых садов, в глушь под ливнем и свирепым ветром — идеальное место, чтобы похитить мальчика и втянуть его в жизнь преступления и насилия, а женщину убить и закопать так, что её тело не найдут годами, если вообще найдут.

— Телефон, — говорит она, и Джон вытаскивает его из подстаканника, чтобы сделать то, о чём они заранее договорились. — Загрузи пост.

Глубину водоотводной канавы вдоль шоссе не оценить — по ней несётся поток воды, — но шириной она футов в три. От канавы к саду земля поднимается примерно на четыре фута, угол подъёма преодолимый, но если канава не в один фут глубиной, а все три, то, когда передние колёса провалятся вниз, днище Ford может сесть на грунт. Explorer — полноприводный, созданный для езды по бездорожью, но сама Нина водила его только по асфальту. Она не знает всех его возможностей и пределов.

Они катятся к заграждению, а две машины сзади стремительно нагоняют. Белый свет бьёт в стекло задней двери и заливает салон Ford так, словно на них снизошло сверхъестественное явление.

Впереди мутная бурлящая вода уходит в трубу под дорогой, а над трубой проходит подъезд к мёртвому саду — выход из смыкающейся ловушки, пусть и не гарантия спасения. Нина тормозит. Шины дробно стучат по скользкому асфальту, она резко выворачивает руль вправо, Ford валится в поворот, и она задерживает дыхание, думая: Пожалуйста.

И вот они уже съехали с шоссе и несутся на запад. Голые яблони стоят плотным строем, не давая проехать между стволами, но проезды между рядами деревьев когда-то делали достаточно широкими для уборочной техники и грузовиков. За годы редких дождей и жёсткого солнца землю спекло в твёрдый панцирь, и нынешние потоки почти не размягчили её. Кое-где разлились лужи — тёмные зеркала, по которым скачут лучи фар, — и Explorer снова и снова вздымает крылья воды, разбрасывая их по саду.

— Опубликовал, — объявляет Джон. В подсветке iPhone его лицо похоже на призрак со спиритического сеанса. — Но что это значит — «Девятый час»?

— Это код, сигнал о помощи, который ни для кого, кроме Майкла, не будет выглядеть сигналом.

— Но что он может сделать, когда он... где бы он ни был?

Проезды слева и справа вдруг заливает свет, который вырезает силуэты тощих деревьев и превращает свинцово-серый дождь в серебро: эскадра внедорожников входит в сад, мчась наперерез, чтобы отрезать Нину от большинства путей к спасению.

Куба идёт за Ниной, сокращая дистанцию, а кореша в других внедорожниках заходят с флангов по параллельным проездам. Он говорит:

— Что это, мать его, за место, с этими жуткими деревьями?

— Какой-то сад, — отвечает Алим.

— А фруктов не видно.

— Это мёртвый сад.

— А смысл?

— В чём смысл?

— Смысл мёртвого сада?

— Да ни в чём. Деревья просто сдохли.

— А чего их не срубят?

— Наверное, слишком дорого, — предполагает Алим.

— Да тут до хрена дров.

— Трухлявую древесину, изъеденную термитами, не продашь. Срубят, когда придумают, что получше сделать с этой землёй.

Большинство проездов между тесными рядами деревьев идут с востока на запад, но время от времени попадается и такой, что уходит с севера на юг. Вдруг у Explorer вспыхивают стоп-сигналы, и Нина резко бросает машину влево, уходя на юг.

Застигнутый врасплох, Куба проскакивает перекрёсток. Он бьёт по тормозам и втыкает заднюю. Шины буксуют, взрывая грязь фонтанами. Они уходят на юг по следу этой сучки. Теперь по бокам у них не сплошные стены голых деревьев, а торцы рядов, разделённые широкими уборочными проездами с востока на запад.

— Жуткие, блин, деревья, — говорит Куба.

— Ну так приезжай в свободное время, руби их.

— А что тут выращивали?

— Откуда мне знать? Персики, яблоки, канталупы.

— Канталупы на деревьях не растут.

— А где тогда? На прилавках в магазине?

Куба говорит:

— На плетях растут.

— А-а, как огромные гроздья винограда, да?

— Я их видел один раз.

— Ты был под кайфом. Что ты видел — так это в кино, эти инопланетные стручки, в них людей-копий выращивают. Братан, прижми суку, пока не ушла.

— Да жму я. Сижу у неё на хвосте. — Куба косится в зеркало заднего вида. — Чёрт. У нас тут уже караван из пяти тачек.

Алим проверяет боковое зеркало и видит, что ещё три внедорожника из их «эскадры» свернули в этот же южный проезд.

— Если они быстро не выйдут с ней в параллель, — говорит Куба, — она может ломануться куда угодно.

И, словно в подтверждение, три машины позади тут же расходятся по пересекающим проездам — две на восток и одна на запад; водители лихорадочно ищут другие проходы с севера на юг, чтобы выйти параллельно Explorer.

— Тут лабиринт, — говорит Алим.

Куба говорит:

— Это кладбище. Как деревянные надгробия. Меня аж передёргивает.

— Тут ничего мёртвого, кроме деревьев.

— Говорят, у деревьев есть духи.

— Какие ещё духи?

— Ну, типа души.

— Кто говорит?

— Некоторые.

Алим пренебрежительно бросает:

— Торчки, которые каждый день нюхают кокс по локоть.

— Да нет, умные люди. В одном подкасте.

— У тебя приложение для здоровья, а теперь ты ещё и подкасты слушаешь?

— Только один подкаст.

— Когда ты в колледж соберёшься, диплом получишь, костюм наденешь, станешь этим... хорнологом, будешь всех учить про деревья?

— Слово не «хорнолог».

— А какое же слово, профессор?

— Я только говорю: если у деревьев есть души, то это место, блин, точно с привидениями.

— Слова ты всё равно не знаешь. Забудь про души. Давай газу и тарань суку.

— Чуешь, как её колбасит? Земля уже скользкая, как лёд. Ещё прибавлю этой махине — её развернёт.

— Прибавь, — настаивает Алим. — Если летать не умеет, нечего называться «Aviator».

Опасение Кубы оказывается чем-то вроде предчувствия. Впереди Explorer начинает мотать: вправо, влево, вправо; тени деревьев скачут, как духи, пытающиеся вырваться из мёртвого дерева, в котором были заперты долгие годы. Задний бампер со стороны пассажира цепляет ствол.

— Тарань суку! — орёт Алим. — Тарань её, ТАРАНЬ!

Время ужина давно прошло, вечер уже созрел. Майкл проверяет содержимое морозильных отделений в двух больших холодильниках Sub-Zero — ему хочется чего-то посерьёзнее сыра с крекерами, — когда слова ДЕВЯТЫЙ ЧАС, выведенные синим неоном, вплывают в его мысленный взор.

Он закрывает морозильный ящик, поворачивается к кухонному острову и кладёт ладони на гранитную столешницу — прохладную, твёрдую, настоящую. Он входит в телекоммуникационную сеть Verizon так же легко, как открывают дверь, переводит номер смартфона Нины в двоичный код, вводит его в систему, и Джон отвечает после первого же гудка — всё это за семь секунд.

У Джона и его матери серьёзные неприятности, но мальчик держится спокойно.

— За нами четыре внедорожника. Не знаю, сколько там бандюков, но как целая армия. Мы в округе Сан-Диего…

— Я знаю, — говорит Майкл, потому что уже вошёл в навигационное приложение на телефоне Нины. Карта, возникающая в его сознании, показывает их мигающий маркер: они в двухстах ярдах от ближайшей асфальтированной дороги — трассы штата — и быстро движутся. Он включает у них громкую связь, чтобы Нина тоже его слышала. — Я знаю, где вы, но почему вы съехали с дороги?