Он открывает банку миндаля. Ещё одну — с макадамией. Готовит тарелку сыров, обложив их крекерами. Поставив еду на столик рядом с креслом, обращённым к окну, он открывает бутылку каберне Caymus. Наливает несколько унций в бокал Riedel, возвращается в кресло, ставит бутылку рядом с сыром и, обхватив бокал обеими руками, подносит его к лицу, наслаждаясь ароматом перед первым глотком.

— За Шелби, которого не забудут и чью смерть не оставят без возмездия, — говорит он, намереваясь приятно захмелеть.

Он не знает, может ли теперь вообще опьянеть — после того как поднялся со стола во временном морге, — но чёрт побери, он твёрдо решил это проверить.

За последние четыре суматошных дня сон его избегал. Похоже, больше он ему и не нужен — словно те часы, что он провёл в смерти или в чём-то очень похожем на неё, дали ему весь сон, который когда-либо понадобится отныне.

Он думает, почему из пятидесяти пяти жертв к жизни вернулся только он. Подозревает, что некая уникальная особенность его генома дала ему защиту. Однако при тех силах, которые, несомненно, уже выстроились против него, вопрос о том, почему он воскрес, сейчас для него не главный.

Ветер быстро течёт с севера, и небо низко нависает, тяжёлое, беременное дождём, который вот-вот хлынет. Море — серая загадка, в которой пёстрое население того мира, исчисляемое миллиардами, плавает над его равнинами и долинами, ползает по его бессветным донным просторам и склонам подводных гор, невидимое и безразличное к сухопутным существам, что строят великие города и оружие для их уничтожения.

Сидя в кресле лицом к большим окнам библиотеки, Майкл смакует суровый вид, каберне-совиньон и сыры, одновременно отслеживая вещи, которые надеется получить сегодня днём по почте.

Четыре дня назад, через двадцать минут после того, как он ускользнул из «Исследований по совершенствованию внешности», он сидел на скамейке в парке в шести кварталах от этого комплекса, с удивительной быстротой привыкая к своему возвращению к жизни и к странной силе, пришедшей вместе с ним. Домой он вернуться не мог. Не смел. У него не было ни денег, ни телефона — только одежда, что была на нём. Однако из-за того, чем он стал, всё, что ему могло понадобиться, можно было добыть с минимальным риском и усилиями.

Через шесть часов после того, как он встал из-за столика в кафетерии, куда его положили дожидаться вскрытия, он укрылся в доме в нижней части Беверли-Хиллз. Хозяева, Роджер и Мэри Пуллман, отдыхали в Австрии, обменявшись домами с австрийской парой, Хайнцем и Эрикой Гурлицер; подробности их договорённости он без труда извлёк из записей компании, предоставлявшей такую услугу. После первой недели в Калифорнии Гурлицеры перебрались в другой красивый дом Пуллманов — этот выходил на поле для гольфа в Пеббл-Бич и на океан к северу от Кармела. Одежда Роджера Пуллмана пришлась Майклу впору, а холодильник был отлично заполнен.

В первый день в доме Роджера и Мэри он отправился исследовать интернет вдоль и поперёк и глубоко в недра множества компьютерных систем, включая несколько самых защищённых в мире. Проявив осмотрительность, он сначала определил своё следующее убежище — дом, примостившийся на обрыве в Корона-дель-Мар, где теперь он наслаждался вином и сыром, — а потом стал рыскать по Сети и даркнету в поисках источника денег, которые можно было бы присвоить без юридических и нравственных последствий; так он и наткнулся на неприглядную правду о Картере Вудбайне, адвокате и финансисте наркоторговли.

В тот же первый день своей новой жизни он полез спелеологом в мрачные пещеры плохо спроектированной и устаревшей системы калифорнийского Департамента автотранспорта. За двадцать минут он понял, как именно создаётся водительское удостоверение, и добыл названия частных компаний, с которыми штат заключал контракты на их изготовление и рассылку. Он смог перенести фотографию со своего прежнего удостоверения на пустой шаблон, по которому оформлялись все права, ввести вымышленное имя и указать собственные рост, вес, цвет глаз и цвет волос. Он решил сделать себя на четыре года моложе, чем был на самом деле, — а почему бы и нет? — и выбрал своим днём рождения четвёртое июля. В качестве адреса он указал адрес дома в Корона-дель-Мар, который должен был занять следующим. Когда все необходимые данные были введены, после того как он заявил статус нового жителя штата, система автоматически присвоила ему номер водительского удостоверения. Затем он повторил этот процесс ещё дважды, используя другие имена.

Обычно заявка на водительское удостоверение могла обрабатываться месяц, а то и шесть недель, проходя через несмазанный механизм Руба Голдберга — этой неправдоподобно громоздкой и адской бюрократии, — прежде чем драгоценная ламинированная карточка с её защищёнными от подделки голографическими элементами прибывала из Департамента автотранспорта. Однако Майклу оказалось легко протолкнуть созданные им удостоверения на вершину производственно-выдающей системы, а затем аккуратно спустить их в нужный канал приоритетной почты. Они должны прийти сюда сегодня — три удостоверения личности, которые выдержат самую тщательную проверку, если ему придётся ими воспользоваться.

Он смотрит, как первый косой дождь, гонимый ветром, налетает с севера: нити сверкающих капель распускаются, проносясь мимо дома на обрыве и не смачивая стекло, защищённое крышей наружной террасы. Он отпивает каберне и одновременно просматривает архивы данных сканера адресов местного почтового отделения, где обнаруживает, что девять почтовых отправлений с этим номером дома были отсортированы ночью и сейчас находятся в развозном фургоне, обслуживающем этот район. В то же время он успевает любоваться эскадрильей пеликанов, скользящих на юг строем, к укрытию от шторма.

Имея немедленный и ничем не ограниченный доступ к каждому уголку цифровой вселенной, без всякой нужды в настольном компьютере или ноутбуке, без планшета, без смартфона и без какого-либо другого устройства, Майкл чувствует себя немного так же, как чувствовал в раннем подростковом возрасте, когда ему иногда снились захватывающие сны, в которых он мог летать без усилий, как парящие пеликаны.

Внезапные потоки дождя хлещут по тройным, герметично закрытым окнам кабинета покойного Саймона Бистури. Дождь, гонимый ветром, который льёт без грома и без всякой небесной пиротехники, при особом качестве угрюмого дневного света и в такой яростной плотности, способен вызвать драгоценное воспоминание и наполнить Дуранда Калафаса томлением. Это не сентиментальное чувство, ни в малейшей степени не слезливое и не меланхоличное. Это более острый вид ностальгии — жгучее желание заново пережить минуту торжества, соединённое с пылкой надеждой, что однажды ему снова доведётся испытать нечто столь же глубоко удовлетворяющее, как лучший миг его прошлого. Он поворачивает кресло, чтобы смотреть на серебряный дождь, рассекающий серое утро. Хотя его нынешнее дело требует неотложного внимания, он позволяет себе две-три минуты вообразить, что снова переносится на четыре года раньше, на задание, которое вывело его на неожиданного врага государства. Красивый обшитый гонтом дом в нантакетском стиле у самой гавани. Французские окна, из которых льётся мягкий свет, обещание тепла посреди холодного дождя. Жена, мельком увиденная на кухне, занятая выпечкой. Патио в лужах, заставленное тиковыми столами и стульями. Причал, сходня, слип, пятидесятишестифутовый прибрежный круизер, уютно стоящий у единственного места швартовки. Свет в иллюминаторах нижней палубы. Дробь дождя заглушает те негромкие звуки, которые он производит, поднимаясь на борт и спускаясь по винтовому трапу. Гиффорд в камбузе, готовится чистить средством для металла раковину из нержавейки. Он поднимает взгляд, удивлённый, и говорит: