— А что Антуан скажет?

— Антуан больше не в теме. Мы ему не говорим. Пацана я спрячу. Послезавтра уже не будет важно, чего хочет Антуан. Он больше никому, нигде и ни в чём приказывать не будет.

План Кубе так нравится, что он кивает, как собачка на торпеде. Когда перестаёт кивать, спрашивает:

— А с Ниной ты как это видишь?

— А ты как видишь? — спрашивает Алим.

— Я не про оскорбление.

— Ты мне брат, Куба. Говори как есть.

— Ну, она ж была твоей бабой.

— Теперь она для меня никто. Только геморрой.

— Думаю, будет упущенная возможность, если сразу — быстрый выстрел из тридцать восьмого в голову.

— Какая ещё возможность?

— Не будь она когда-то твоей, я бы давно на неё полез.

— Хочешь кусок оторвать, пока мы её не хлопнули?

— Было бы что в старости вспомнить.

Алим знает, что Куба любит тяжёлый экшен. Если какая-нибудь свежая девчонка, которую пустили в оборот, слишком серьёзно выходит из-под контроля и вернуть её в товарный вид уже нельзя, Куба отводит целый день на то, чтобы так её доломать, что на неё потом никто смотреть не хочет — не то что трогать. На таких сеансах Алим не присутствовал ни разу, но последствия видел. Его это интригует. Нина так ударила по его репутации и так высокомерно держалась со своими церковными замашками, что заслужила всё, что с ней будет.

— Я и сам не прочь припрятать себе такое воспоминание, — говорит Алим.

У Кубы такая милая улыбка, что мало кто смог бы представить, что за ней скрывается.

— Давай снова её нагоним, — говорит Алим.

Куба жмёт на газ — в ветер, в дождь, в ночь и в обещание такой страсти, для которой не существует открытки ко Дню святого Валентина.

За угловым столиком с панорамным видом на элегантный зал Дуранд Калафас заказывает бутылку вина за четыреста долларов — выпьет он её до конца или нет, ещё неизвестно. Он никуда не торопится. Позже возьмёт филе-миньон, которое в меню значится по семьдесят шесть долларов, гарниры оплачиваются отдельно, а через месяц, вероятно, будет стоить уже восемьдесят два. По работе ему положен такой щедрый представительский счёт, что ни одну его покупку ещё ни разу не поставили под вопрос, а у кредитной карты, выданной агентством, насколько ему известно, вообще нет лимита. Такова новая смелая эпоха Современной монетарной теории, согласно которой у излишеств нет последствий, потому что государство может обложить экономику налогами до процветания, а казна бездонна, или что-то в этом роде.

Ресторан — за углом от улицы всех улиц, в квартале, где десятилетиями покупали безумно дорогие вещи миллионеры и миллиардеры и где они будут покупать их и дальше, пока существуют тщеславие и общественный порядок. Первое никогда не иссякнет, а вот второе уже не так очевидно в стране, где многие на верхних этажах власти, похоже, жаждут анархии в духе заклятого врага Бэтмена, Джокера, — анархии и того грубого авторитаризма, который придёт за ней. Калафас всем сердцем одобряет этот управляемый спуск от демократии к анархии, а от неё — к мягкой тирании.

Скатерти здесь из тонкого хлопка, обработанного и сшитого так тщательно, что они ложатся тяжёлым шёлком, мягкими складками, напоминающими ему толстый слой сухого, пудрового снега, осевшего в полном безветрии. Свет мягкий, тени вылеплены и расставлены с расчётом, пламя свечей мерцает в полированном стекле, на стальных приборах, на архитектурных элементах с бело-золотой отделкой и в украшениях ослепительных женщин, уверенных, что показная роскошь — это добродетель.

Калафас смакует первый бокал вина и изучает закуски в меню, когда к столу без приглашения подходит Джулиан Грантворт и садится напротив. Джулиан — заместитель директора АВБ, сейчас на этом побережье из-за катастрофы в проекте «Исследования по совершенствованию внешности». Мужчина слегка за сорок, высокий, сухощавый, как борзая, с голубыми глазами, носом из светской хроники и в остальном — с заострёнными чертами человека, много лет страдающего хроническим запором; счастливый сын филадельфийского Мэйн-Лайна, продукт дорогих подготовительных школ и Принстона. Если он не летает дважды в год в Лондон и не проводит два дня с командой портных на Сэвил-Роу, то эти портные приезжают к нему сами — каждую весну и осень.

Хотя Джулиан — начальник Калафаса, держится он всегда почтительно, потому что боится своего подчинённого.

— Прости, что прерываю твой ужин, Дуранд, но, боюсь, в этом деле возникла заминка.

— Заминка, — произносит Калафас, стараясь вложить в это слово едва заметное веселье и ещё более тонкое презрение, чтобы Грантворт не чувствовал почвы под ногами.

Власть Калафаса — целого отдела в одном лице внутри АВБ — основана на его готовности выполнять самую грязную из грязных работ, даже не пытаясь обезопасить себя от юридических последствий собственных действий. Он знает, что за его телефоном и интернетом следят, что оценивают всё, что он делает, пытаясь понять, не припрятывает ли он доказательства, способные их скомпрометировать, — а он не припрятывает. Никто другой в АВБ не стал бы так беспечно рисковать свободой и привилегиями. Некоторые зовут его — как Джулиан Грантворт, только не в лицо, — monstre sans souci, чудовищем без забот. Калафас не просто бесценен для агентства — он ещё и приобрёл статус основополагающего мифа, словно именно он стоял у истоков АВБ и навсегда останется душой этой смертоносной машины. Люди помельче смотрят на него почти с суеверным трепетом — и это тоже своего рода страховка от тех, кто мог бы попытаться его потеснить.

— Так в чём заминка?

Пока что ближайшие столики пустуют. Грантворт отмахивается от подошедшего официанта и говорит тихо:

— Сегодня в три тридцать утра был один инцидент.

Он смотрит на часы на запястье — вероятно, только затем, чтобы Калафас заметил: старинный Rolex Daytona, тысяч на двести.

— Четырнадцать с половиной часов назад. Всего в паре кварталов отсюда.

— Какой инцидент?

— Одного нашего друга вне агентства — человека, который верит в Новую истину и чьи связи представляют для нас огромную ценность, — ограбили на полмиллиона наличными.

— Что, он вместо бумажника тачку с собой возит?

— Он адвокат, но не только.

— Кокаин или фентанил?

— Скажем так: он представляет разные центральноамериканские и китайские интересы.

— Ну, скажем так.

— Он сидит в своём офисе с двумя партнёрами…

— В три тридцать ночи.

— Он из тех, кто всегда работает сверх меры. Здание — крепость: электронные замки, скрытые двери со стальным сердечником, дорогущая система безопасности, тайная квартира. А вор проходит через всё это, как по бальному залу.

— Один?

— И он даже не вооружён.

— Их трое, он один — и он всё ещё жив?

— Лучше ты услышишь остальное от нашего друга. Картера Вудбайна.

Грантворт подвигает по столу визитку адвоката.

— Вудбайн в бешенстве и хочет использовать наши отношения, чтобы мы нашли этого вора.

— Как будто мы его личная полиция?

— Я же сказал: он для нас ценный актив.

— Твой актив, не мой. Я ему ничего не должен.

— Вудбайн и те, с кем он работает, обеспечивают нужные нам объёмы наркотиков через границу. Массовая зависимость — один из ключей к тем социальным изменениям, ради разжигания которых и создавалась АВБ. Хаос и насилие, которые рождает мощная наркосреда, выпавшие из жизни люди, сломанные психически и непригодные к работе, — всё это помогает мостить дорогу Новой истине.

Грантворт постукивает по визитке, которую Калафас так и не взял.

— Он сможет принять тебя у себя в офисе в девять вечера, если тебе подходит.

— Поставь на это кого-нибудь другого. То, за чем я сейчас охочусь, гораздо крупнее, чем этот Вудбайн когда-либо сможет стать.

Улыбка Грантворта тонка, как след ножа на бруске белого чеддера.

— Это связано с твоим заданием. Один из партнёров Вудбайна, который был там во время ограбления, — человек по имени Руди Сантана. Шесть лет назад он три дня просидел в зале суда — как зритель, оказывая моральную поддержку подсудимому, своему знакомому.