— Блокпост, — говорит Джон. — Мы свернули в этот сад. Огромный, чёртов мёртвый сад. Только что чиркнули по дереву, но мы в порядке.

— Нас, должно быть, пометили, — говорит Нина. — Они везде вокруг, пытаются нас отрезать.

— Держитесь спокойно, — советует Майкл.

Он вызывает второй дисплей, мягко светящийся в его мысленном взоре рядом с первым, — из международной системы GPS-мониторинга; на нём тот же участок земли, по которому мчится Нина. К счастью, местность там глухая: никаких сбивающих с толку россыпей мигающих меток, всего тринадцать. Её машина — точнее, её iPhone — даёт только один сигнал; Explorer слишком стар, навигационной системы в нём нет. Каждый из остальных внедорожников передаёт по три сигнала. В каждом случае один ID-номер на дисплее принадлежит машине, а два других — смартфонам людей в салоне.

Алим собрал семерых своих корешей, чтобы помочь ему схватить Джона и сделать с Ниной бог знает что. Скорее всего, мать и сын оба в итоге окажутся мертвы: мальчик не дастся без борьбы и не позволит тронуть Нину, не кинувшись её защищать.

— Алим и ещё семеро, — говорит он им. — Продолжайте ехать, пока я с этим разбираюсь. Продолжайте ехать, иначе вам конец.

Правительство Соединённых Штатов — как и большинство других правительств в эту эпоху, скатывающуюся к всеобщей тирании, — запустило тайный проект дистанционного управления автомобилями; и, как всё прочее, после воскрешения Майкла Мейса это тоже не является для него тайной. Ещё много лет назад, когда стало ясно, что скоро появится технология, позволяющая оснащать все новые легковые и грузовые машины аварийным выключателем, способным заглушить двигатель по микроволновой команде, привязанной к GPS-идентификатору автомобиля, защитники свободы яростно протестовали. Все политики, желавшие выглядеть праведниками, клялись, что такого безобразия не допустят, пока дышат. Одни до сих пор не знают, что всё уже сделано под эгидой Агентства по охране окружающей среды, другие знают — и это знание их успокаивает. Эту возможность «ограничения мобильности» не раскрывали — и не раскроют — ни для одной обычной правоохранительной задачи: ни чтобы сорвать угон с захватом, ни чтобы пресечь ограбление банка, ни чтобы остановить похитителя ребёнка, удирающего со своей добычей. Она должна оставаться тайной, чтобы, если стране когда-нибудь придётся столкнуться с серьёзным мятежом, те, кто поднимет бунт, оказались застигнуты врасплох и обездвижены, когда колёса, на которые они рассчитывают, просто перестанут крутиться.

В данном случае, когда речь об Алиме Саттере и его шайке, Майкл не испытывает ни малейших угрызений из-за того, что собирается нарушить право, которое они присвоили себе сами, — право похищать и убивать по собственному выбору.

Дуранд Калафас оставляет служебный седан на стоянке у ресторана — заберут потом. Надвинув капюшон дождевика, чтобы остаться неузнанным, он идёт на встречу пешком. Чёрный ход конторы «Вудбайн, Кравиц, Бенедетто и Спакман» — адвокатов и рьяных спонсоров смерти от героина и фентанила — всего в двух кварталах, но он делает крюк в пять, чтобы камеры на перекрёстках не сняли человека, идущего прямо от ресторана к юридическим офисам. Подъёмные ворота, как ему и сказали, открыты. Внутри, вне досягаемости дождя, который задувает с улицы, стоит жилистый мужчина в чёрных джинсах и чёрной джинсовой куртке поверх красной футболки. Когда Калафас подходит, этот взвинченный тип выражает своё нетерпение отборной бранью. Нос у него забинтован, синяки расползлись под глазами.

— Где, мать твою, твоя тачка? Никто не говорил, что ты пешком припрёшься.

— Я ужинал неподалёку. Такая погода меня бодрит.

— Ты на девять должен был быть.

— Разве сейчас не девять? — спрашивает Калафас.

— Ты на двадцать пять минут опоздал.

— Правда? Настолько?

— И не позвонил даже.

— Я же сказал, я ужинал.

— У тебя часов нет, что ли?

— Есть, и весьма хорошие, — говорит Калафас, подтягивая рукав и показывая золотой Rolex. — Это были часы моего брата. Его вдова хотела, чтобы они остались у меня — на память о нём.

Мужчина отвечает ему тяжёлым взглядом — так смотрят люди, которые убивали и за меньшее, чем опоздание на встречу.

— Заставил нас ждать.

— После десерта и кофе я выпил хорошего портвейна. Ну ты понимаешь, с портвейном как — его хочется смаковать. Его не хлещут залпом.

Раздражённо мужчина повторяет:

— Заставил нас ждать.

— И кто же вы такой?

— Сантана. Вудбайн у себя в квартире сидит, бесится. Харрис тоже. Они тут с полдевятого.

— Тогда зачем мы болтаем и заставляем их ждать ещё дольше?

Помолчав и ещё немного разглядывая Калафаса, Сантана говорит:

— С тобой что-то не так?

— В каком смысле?

— В каком смысле?

— Если вы спрашиваете, не болен ли я, то нет. Если спрашиваете, не перебрал ли я, — тоже нет. Но, возможно, вы намекаете на что-то другое.

После ещё одной паузы Сантана говорит:

— Теперь я тебя понял.

— Вот как?

— Очень даже ясно.

— Потому что я всегда могу провести проверку зрения.

Пока Сантана подходит к блоку управления на стене и опускает большие подъёмные ворота, Дуранд рассматривает стеклянную будку с надписью «ПАРКОВЩИК» над дверью. У дальней стены — щит с крючками, на котором висит всего несколько электронных ключей. Опытный игрок часто замечает вещи, которые кажутся обыденными, но потом оказываются необходимыми для выигрышной стратегии.

Сантана открывает внутреннюю дверь, и Калафас идёт за ним в тамбур.

— Плащ оставь. Нечего тут всё заливать.

Пока они идут по коридору к вестибюлю в передней части здания, Сантана называет имя и спрашивает:

— Знаешь, кто это?

— Сенатор США.

Сантана называет другое имя.

— Глава инвестиционного фонда. Ворочает триллионами.

Третье имя — Кэтрин Ормонд-Уоттли, директор АВБ, которой Калафас подчиняется, если он вообще кому-либо подчиняется.

— Эти трое, — говорит Сантана, — с Вудбайном так повязаны, будто сиамские близнецы.

— Тогда уж четыре близнеца.

— Понял, к чему я веду?

— С некоторым усилием.

— Выкинь из головы, будто Вудбайн — просто какой-то адвокатишка, которого можно мариновать, пока ты там свой портвейн цедишь. Я не на какого-то мелкого ссыкливого лоха работаю. Этот мужик на лестнице — и не просто на лестнице, а высоко.

— Рад за него. И за вас. Послушайте, прошу прощения. Просто день был длинный, вот и всё.

По стилю этот вестибюль совсем не из Франции семнадцатого века, но в стремлении внушить простолюдинам, что у живущего здесь карманы глубже моря, он вполне может соперничать с Зеркальной галереей Версаля.

Лифт вызывается кодом, который Сантана набирает на клавиатуре. Кабина поднимается бесшумно, так плавно, что кажется, будто они вовсе не движутся.

— Уважение должно быть отплачено, — говорит Сантана.

— Я вас не подведу, — заверяет его Калафас.

Эта встреча обещает быть куда интереснее, чем Калафас ожидал. И понимание это приходит к нему не как предчувствие — оно уже стало его обдуманным намерением сделать встречу интересной.

Иногда Алим слишком уж заводится — себе же во вред. Он это знает. Он вообще очень хорошо себя знает. Он из тех, кто привык добиваться результата и не терпит помех. Самые худшие помехи — это люди, и он убил их больше, чем следовало бы. О чрезмерных убийствах он не жалеет и ничего аморального в этом не видит. Ничто не аморально, если ты сам не считаешь это аморальным, а даже если считаешь — всё равно ты неправ. Такова философия Алима Саттера. Когда он признаёт, что убил больше людей, чем стоило, он лишь имеет в виду, что иногда грохнуть коварного мудака не стоит связанных с этим рисков. Если бы он лучше держал свой азарт в узде, то порой не убивал бы, а просто калечил бы чувака на всю жизнь, или, если эта помеха любит свою мать, Алиму разумнее было бы только изуродовать суку и пригрозить её замочить, чтобы держать в узде её маменькиного сынка. Экстаз, всепоглощающее упоение от того, что стреляешь противнику в лицо или вываливаешь ему кишки на ботинки, если Алим неосторожен, быстро превращается в исступление — в такой дурманящий восторг, что можно допустить серьёзную ошибку. Он знает, что должен следить за собой, чтобы здоровый азарт не перерос в безумие. Он лучше всех, кого встречал, понимает самого себя.