— Яблоко, от которого откусили. Это символ знания.

— Яблоко, от которого кто-то откусил, мне не надо. Это не символ знания, это символ мусора.

— Я про самое первое яблоко — с дерева познания.

— Дерево познания? Съел яблоко — и будто в колледж сходил, теперь можно стоматологом работать? Ты красавчик, Алим, уважаю, но блин. Это ещё одна твоя странная идея, брат, как твоя взрывающаяся соль.

Они делают несколько шагов по коридору наверху; под ногами что-то хрустит, и Алим останавливается, медленно метя лучом от плинтуса к плинтусу. Здесь всё сухо. Морилка на шпунтованном деревянном полу стёрлась, доски выгнулись лодочкой. Сотни мёртвых жуков лежат ровными шеренгами, как огромная побеждённая армия, под тонким саваном серой пыли. Пройти здесь и не оставить след — невозможно: пыль будет взметена, а жуки разлетятся в стороны.

— Я знаю, про Библию ты слышал, — говорит Алим, ведя их обратно вниз по лестнице, в болото.

— Про энциклопедию тоже слышал. И что?

— Про яблоко с дерева познания — это библейская история.

— С каких это пор ты Библию читаешь?

— Никогда не читал. Но когда я был мелкий, бабушка Верна мне кое-какие истории из Библии рассказывала.

— Та самая бабушка Верна, что держит на Уэстсайде элитных шлюх?

— А у кого это две бабушки Верны? — говорит Алим, ступая в унылую воду на первом этаже.

— Та злая старуха, у которой зубы на имплантах — орехи колоть можно, бриллиантов больше, чем Tiffany когда-либо продал, — и она Библией увлекается?

— Она не увлекается. Ей просто смешно. Вроде истории про великана Голиафа.

— Про того семифутового рестлера, у которого татуировка змеи из пупка вылезает.

— Я про самого первого Голиафа. Прикинь: десять футов ростом.

Плескаясь в мусоре от вечеринок — там, где когда-то шла работа, торговля, где суетились люди и кормили семьи чем-то настоящим и питательным, — Куба говорит:

— Этот Голиаф жил в замке между деревом познания и деревом соли?

— Мы кое-что нашли, — говорит Спидо Хикам, дожидаясь их у входной двери. В длинном чёрном дождевике и с капюшоном он напоминает Алиму монахиню — слишком мягкотелую, чтобы, как мужчина, выдерживать непогоду.

— Что за «кое-что»?

— Надо видеть. В «Целых фруктах».

— И ещё, со всем уважением, никто никогда не был ростом в десять футов, — говорит Куба, когда они втроём направляются к самому большому зданию комплекса.

— Спидо, ты про Голиафа слышал? — спрашивает Алим.

— Это тот рестлер, что головы цыплятам откусывает?

— Он самый, — подтверждает Куба.

— Не настоящим цыплятам, — говорит Спидо. — Это зефирные цыплята, как на Пасху.

— Настоящие, как настоящие, — упирается Куба.

— Хочешь так думать — мне норм, — говорит Спидо.

— Бабушка Верна говорит, дело было так: эта креветка Давид решил, что может наехать на Голиафа, свалить его. А Голиаф взял маленького Дэйви, зарядил в ёбаную здоровенную рогатку — и расплющил его по стене храма.

— Какого храма? — спрашивает Спидо.

— Да не важно какого. Важно, что Давиду преподали моральный урок.

У «Целых фруктов» Джейсон, Хаким и Карлайл ждут их прямо у огромного проёма, который когда-то закрывался подъёмной рулонной дверью. Джейсон направляет свет на то, что они обнаружили за порогом.

— Это не зубная фея оставила. Сучка где-то здесь, — заявляет Куба.

Алим почти чувствует, как держит её голову в ладонях, и как большие пальцы продавливают тёплую желеобразную массу её глаз.

Темнота такая густая, будто у неё есть плоть. Нина чувствует, как она давит на неё, закручивается в ушах. Воздух жирный от этой тьмы, словно она оставляет осадок в лёгких, когда Нина выдыхает.

Время от времени ей кажется, что она слышит голоса — упорядоченные порции звука, не похожие на вой ветра и болтовню дождя, приглушённые стенами упаковочного цеха. Эти подозрения на человеческое присутствие, похоже, не исходят изнутри этого здания. Они так же кратки, как и едва различимы, — словно голоса из какого-то безымянного Запределья, которые и ждёшь услышать на спиритическом сеансе. Время идёт, но дверь кладовки так и не распахивают.

Джон мучается аллергией, и здешняя среда испытывает его решимость молчать. Бедняга подавляет чих и через несколько минут — ещё один; может, зажимает ладонями лицо или щиплет себя за нос — не дай бог это случится, если кто-то из корешей Алима всё-таки войдёт в комнату.

— Прости, — шепчет он.

— Ничего, — шепчет она.

Проходит, может быть, минут десять, и он издаёт украдкой какой-то звук — должно быть, рукой шарит в кармане пальто, — потому что потом незаметно сморкается. Помолчав и не извинившись, он сообщает о проблеме таким тихим голосом, что ей приходится напрягать слух.

— О нет. Пропала.

— Что? — шепчет она.

Он почти не выдыхает ответ:

— Счастливая сотня.

На миг его слова до неё не доходят, но потом она вспоминает. На кухне. До того, как они бежали из дома. Он вытащил из пачки одну купюру и разглядывал её с изумлением. Она настоящая. Пачки сотен, перетянутые лентой, он распихал по внутренним карманам куртки, а одну отдельную сотню сложил и сунул в наружный карман. Она — как счастливый пенни, только в десять тысяч раз ценнее. Может, в тот самый карман, где он держал сложенные салфетки Kleenex. Теперь она, должно быть, в воде вокруг них.

— Забудь, — шепчет она. — У нас куда больше.

После тягостной тишины он говорит:

— Может, я и не здесь её потерял.

Впервые он высморкался, когда они вошли в здание — сразу за порогом.

— Ветер её уже унёс, — уверяет она.

— Может, и нет.

— Ветер её уже забрал, — настаивает она.

Он входит в поворот на немалой скорости; тяжёлый Bentley прижимается к мокрому асфальту так, будто его тянет к земле сила тяжести, куда большая, чем у всего прочего на планете. В резком вираже яркие фары хлещут по стволам и нижним ветвям голой рощи на приподнятом участке. Деревья дёргаются, словно их и вправду ударили, вздрагивают от света — и тут же снова проваливаются во тьму, когда лучи выравниваются по блестящей чёрной прямой, где танцуют искрящиеся капли дождя, как рассыпанные бриллианты.

Теневой двойник Майкла живёт в нанотехнологической паутине, оплетающей каждую клетку его тела, и эти нити вплетены в спектр несущих данные электромагнитных волн — в мировую паутину интернета и все компьютеры, соединённые с ней. Когда машина сбавляет ход и по обе стороны тянется бесплодный сад, в правом верхнем углу поля зрения вспыхивает стилизованный светящийся компас. Этот искатель сигнала ведёт его не по магнитному северу — он указывает на транспондер в смартфоне Нины.

Он съезжает на обочину, ставит седан на парковку и выключает фары и дворники. Натягивает дождевую куртку Helly Hansen длиной до середины бедра — она принадлежала кому-то из дома, где он рассчитывал провести несколько дней, устроив себе передышку, сорванную бешеным отморозком-гангстером Алимом. Карманы на молниях вмещают три запасных магазина к винтовке, а также нож с выдвижным лезвием, найденный им в ящике стола в доме в Корона-дель-Мар. Он накидывает капюшон и фиксирует его под подбородком ремешком-липучкой. Проверяет зеркала: дорога позади, на север, тёмная и сейчас пустая. Глушит двигатель, берёт AR-15 и выходит в бурю.

Дверь распахнута, и он стоит за ней. Когда он заглядывает поверх кромки, убеждаясь, что с юга не идёт транспорт, он замечает приближающегося человека — в сорока-пятидесяти футах. Тот высокий, в длинном чёрном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Средневековая фигура — будто нищенствующий монах-пилигрим на пути в древний Рим, прошедший половину света и тысячу лет от шага к шагу. Он идёт не по обочине: он шагает прямо посреди южной полосы.