Без всякого света Алим, Куба, Хаким, Карлайл, Джейсон и Спидо выходят из мёртвых деревьев, будто последняя осыпь подпорченных плодов.

Перед ними на прогалине чернеют здания — темнее ночи, без деталей; большие, и всё же кажутся ещё больше, чем есть на самом деле: их раздувает загадка.

Алиму вспоминается одна крутая видеоигра, где финальная последовательность происходит в развалинах замка: Принцесса Времени лежит там под чарами, в тайном убежище, в последние часы мира. Только она способна повернуть часы назад — вернуть эпоху мира и изобилия. Игрок может выбрать принца Эндимиона: тогда твоя цель — найти принцессу и разбудить её, чтобы она успела спасти мир. А можно быть одним из Четырёх всадников Апокалипсиса — Мором, Войной, Голодом или Смертью, — которые ищут принцессу, чтобы убить её и довести разрушение мира до конца. Поскольку оружие, выданное Мору и Голоду, дольше стирает цель, Алим всегда выбирал либо Войну на рыжем коне, либо Смерть на бледном. Кони выглядят как могучие жеребцы, но на самом деле это машины, напичканные всяким убойным оружием. Со своим умением выстраивать стратегии и тактики, со своими острыми рефлексами Алим обычно накручивает такой киллскор рыцарей, защищающих принцессу, что принц Эндимион обречён, принцесса так и остаётся спать, а мир заканчивается до смешного приятно — бешеной свалкой крыс, летучих мышей и рвущихся бомб.

Здесь никакая принцесса его не ждёт. Тут — разве что одна зазнавшаяся сука, которую надо поставить на колени, заставить извиняться, умолять о жизни — и закопать живьём вместе с мальчишкой, которого она превратила в безнадёжное ссыкло. Как бы ни было сладко закопать её живьём, Алим понимает: возможно, придётся отказаться от этого удовольствия из-за необходимости разобраться с внедорожниками. Куба надеялся попользоваться Ниной подольше, но ему придётся довольствоваться тем, что он обмакнёт свой боевой нож в мать и сына — а секс потом додумай в фантазии.

Столько всего надо прокрутить в голове. Так всегда, когда ты в стае главный волк и все смотрят на тебя. Если машины не заведутся — значит, протереть их, убрать отпечатки. Когда телефоны будут собраны, если хоть один работает, Алим позвонит кому-нибудь, чтобы подъехали и увезли всю бригаду. Если нет — Джейсон шустро дойдёт до города и найдёт таксофон. Утром заявить об угоне, свалить на конкурентов. Если их восьмерых тут как бы и не было — им и не надо объяснять, что Explorer Нины делает в саду. Да и вообще: кроме корешей Алима никто не знает, что Джон — его сын. Когда Нина залетела, а Алим не захотел с этим связываться, ей было стыдно, что она повелась на его сладкий кайф — на бандита вроде него, — и она никому не сказала, кто отец. Если какой-нибудь рьяный убойщик или зелёный, идейный прокурор что-то учует, у Алима есть друг, который дружит и с окружным прокурором; окружной прокурор — человек разумный, цену времени знает и не станет тратить своё и время офиса на дела, которые нельзя — или не следует — доводить до доказанности.

Шестеро стоят под дождём и смотрят на этот комплекс зданий, и Джейсон Джеймс показывает: он думает о ситуации ровно так же, как Алим.

— Допустим, мы её найдём.

— Ну? — подбадривает его Алим.

— Мы пришли её проучить, пацана забрать, сделать из него правильного братана. Так?

— Её не научишь, — говорит Алим.

Куба напоминает им ключевую правду жизни.

— Сука может унижать мужика только до поры: потом, если он всё равно терпит её дерьмо, он уже не мужик.

— Вернее не бывает, — соглашается Карлайл.

— Значит, валим её и забираем пацана? — говорит Джейсон.

— Валим обоих, — говорит Алим.

Долгую минуту слышны только дождь, ветер и скрип мёртвых деревьев, будто те шевелят своими высохшими суставами.

Спидо ломает тишину.

— Ты жёсткий мужик, Алим.

— Для тебя это новость?

— Я всегда это знал, — говорит Спидо. — Просто не знал, насколько жёсткий.

— Лучше бы тебе понимать, насколько.

— Теперь понял.

— Он мне больше не сын. Поздно уже. Она переделала его в циркового пуделя.

— Трагедия, — говорит Куба.

Джейсона заботит практическая сторона.

— Ладно, всадим пару пуль — и что потом делать с двумя трупами?

— Если мой Aviator заведём, — говорит Хаким, — можно привязать их к багажнику на крыше.

Карлайл не одобряет лёгкости в такой ситуации.

— Кем бы ты ни пытался быть, Хаким, ты точно не Кевин Харт и не Дэйв Шаппелл.

— Нельзя оставить тут два окоченевших трупа рядом с нашими колёсами, — говорит Джейсон.

— Звякнем Модину и Линкольну, пусть подъедут, — говорит Алим. — Привезут плёнку и скотч, замотают её и пацана, увезут вместе с нами. А наши дохлые колёса подожжём: скажем, что «Крипс» или MS-13 угнали. Зачем угнали и тут же сожгли — кто их разберёт?

Спидо хочет показать, что он врубается — и одобряет, насколько Алим чёткий.

— Дома звоним Гектору Салазару, привезём ему мясо.

Гектор — из «Салазар Марин Сервисес» — владеет двумя солидными судами. Ему нравится любой риск, он умеет уходить от властей и не испытывает ни малейших нравственных сомнений.

— Гектор вывозит тела в море, — продолжает Спидо, — рубит в прикормку и кормит акул.

— Похоже на план, — говорит Джейсон.

— Только одно, — говорит Куба. — Никто не будет пулять, потому что тогда надо ствол выбрасывать — у него история плохая, и ещё, может, придётся собирать мозги и куски черепа. У ножа истории нет, как у пушки. И если всё сделать правильно — чище.

— Это не просто план, — заявляет Хаким, — это серия «Клана Сопрано».

— Три группы, — говорит Алим. — По двое на здание — пока всё не прочешем. Помните: у суки ствол, три-восемь, и стрелять она умеет.

У Джейсона и у Спидо по фонарику, и Алим забирает один — себе и Кубе.

Они отходят от деревьев к зданиям — на одного меньше, чем «Великолепная семёрка», из того старого вестерна, который Алим пересматривал не раз. Пусть их всего шесть, зато у них есть важное преимущество, которого у тех семерых не было: их ни в малейшей степени не сдерживает дурацкое чувство общественных ценностей, честь, жалость — да вообще ничего.

Шанс найти Нину и Джона в одном из этих зданий невелик, а вероятность, что сработает план, который Алим на ходу слепил насчёт четырёх внедорожников, — ещё меньше. Но этот мир не награждает тех, кто начинает сомневаться. Можно сменить направление, если впереди развилка и новая тропа кажется перспективной, но нельзя пятиться и переигрывать в голове: в этом деле и для врагов, и для корешей это выглядит как отступление. Отступление — слабость. Слабые умирают молодыми, и так им и надо. Единственное, что Алим презирает, — слабость. Если ты ввязался в дело, надо давить вперёд — жёстко: не сомневаться, не сбавлять. Если итог оказался не тем, на который ты рассчитывал, даже если вышла катастрофа, ты можешь сделать выводы когда всё будет кончено. А вообще — ни одна его ошибка не бывает настолько плоха, чтобы её нельзя было стереть достаточным количеством насилия и налички. С кучей денег он может выкупить себя из большинства проблем, а когда денег не хватает — он может вырезать себя из них. Поэтому его уважают кореши — и не только кореши, но и все те, кто по сути такие же бандиты, только замаскированные под столпов общества, под друзей трудового человека. Войну не выигрывают, если не давят вперёд — всё жёстче и жёстче, даже когда кажется, что всё безнадёжно. А для Алима Саттера жизнь — война.

Справа от Нины, прижавшись к ней — ощутимо, но невидимо, — Джон сидит в двух дюймах холодной воды, в самой крысиной норе, под искусно переложенным хламом, прислонившись спиной к стене. Он обхватил руками дорожную сумку, лежащую у него на коленях, — скорее не чтобы уберечь деньги, а чтобы удержать себя, не дать нервным подёргиваниям мышц встряхнуть кучу мусора вокруг них.