С винтовкой в руках он торопится на кухню. Нина и Джон упаковали один холодильник и закрыли его. Мальчик почти закончил укладывать последние деньги во второй, а Нина уже подгоняет лист алюминиевой фольги, чтобы накрыть ими содержимое. Майкл откладывает AR-15 и помогает со льдом, затем — с банками газировки и пива. На всё уходит две минуты.

Нина собирается погрузить контейнеры в багажник Range Rover, но Майкл говорит:

— Некогда. Оставьте их здесь и идите со мной. Возьмите свой Tac Light.

— Куда? — спрашивает Нина.

— Наверх. На чердак, если он есть. Как можно дальше от поля боя.

Джон растерян.

— Мы прячемся?

— Объясню, когда будем в безопасности.

Он хватает винтовку со стойки у столешницы и добавляет:

— Они меньше чем в трёх милях отсюда, может, минут через восемь будут.

Мать и сын одинаково ошарашены и одновременно спрашивают:

— Кто? Кто они?

— Кавалерия, — говорит он и ещё больше пугает их тем, что отпирает заднюю дверь.

Он не терпит больше никаких промедлений, подгоняя их через первый этаж к парадной лестнице.

Пока они возились на кухне, Майкл был и здесь, и где-то ещё: зачерпывал лёд, но одновременно плыл сквозь общие сети данных национальных телеком-провайдеров, подыскивая имя, которое совпадёт с GPS-сигналом смартфона, исходившим от внедорожника у могилы. К тому моменту, когда он следует за Ниной и Джоном до площадки между этажами, у него уже есть личность человека, которому принадлежит телефон; это то же имя, которое Департамент автотранспорта указывает как владельца той машины. Убийца.

Словно сокол, описывающий охотничьи круги, Калафас обходит дом. Тишина ночных тварей напоминает ему тот приглушённый покой похоронного бюро, в котором он вырос. Скоро он заставит умолкнуть ещё три голоса — и на этом уединённом, судьбоносном участке станет ещё тише. На его винтовке стоит глушитель, но даже если треск выстрела разнесётся на какое-то расстояние по этим холмам спящих, видящих сны, и если кое-кто проснётся, они не поймут, откуда пришёл звук, и решат, что это всего лишь часть тех историй, которые они рассказывали себе во сне.

Огромность луны — такой, какой он её сейчас воспринимает, — и её ледяной вид напоминают ему страшные глаза женщины по имени Бритта Холдстром, которую в декабрьскую ночь привезли к отцу Калафаса — почти через два месяца после того Хэллоуина, когда Дуранд перекрыл дыхание старику на каталке в подвальном помещении-холодильнике. Бритта была двадцатидевятилетней школьной учительницей, красавицей; однажды вечером она вернулась с рождественских покупок, и в чулане с печью у гаража её поджидал ученик — семнадцатилетний Джерри Грейди. Он бросился на неё, как только она отперла дверь между гаражом и прачечной, и дальше борьба перекатилась на кухню, где Бритта упала и ударилась головой о холодильник — и снова, когда рухнула на пол. Не самый умный парень, Грейди собирался убить её после того, как изнасилует, но каким-то образом выдать убийство за самоубийство. Сейчас она, похоже, была мертва. Связь с трупом его не возбуждала. В панике он решил оттащить её в гараж, погрузить в её машину, отвезти к старой карьерной дороге и столкнуть её седан в глубину заброшенной каменной шахты — с Бриттой за рулём; ему казалось, что это примут за несчастный случай. Он дотащил её лишь до гаража, прежде чем паника окончательно его сломила, и тогда он сбежал из дома. Бритту нашли через два дня — после того как она пролежала на бетонном полу возле своей машины, а температура за это время упала до двадцати пяти градусов по Фаренгейту. Коронер заключил, что она умерла не от травм головы. Когда Джерри Грейди волок её в гараж, она была ещё жива; она погибла от переохлаждения — по сути, замёрзла насмерть, — лежа там без сознания.

За полночь, первый час 26 декабря, тогда, в те дни. Подбодрённый своим хэллоуинским приключением, юный Калафас ждёт, пока семья уснёт, а потом спускается в подвал. Там он завершит переход от просто мальчика к мальчику с великой судьбой, который начался двумя месяцами раньше, хотя завершить этот переход — вовсе не его сознательное намерение. В холодной комнате он появляется по двум причинам: во-первых, посмотреть, как выглядит обнажённой Бритта Холдстром; во-вторых, понять, какой ущерб, если вообще какой-то, нанёсло ей ограниченное вскрытие.

Выдвинув морговый ящик и откинув покрывало с её головы, он смотрит в глаза, белые, как снег. Закристаллизовались ли они, пока она умирала в стылом гараже, или дело в другой причине, — Калафас не знает. Встречаясь с этим ледяным белым взглядом, он вспоминает мультфильм о прекрасной принцессе, которую заколдовали в вечный сон, — пока её не разбудил поцелуй принца. Если он, семилетний мальчик, сумел отнять жизнь у старика — и ему это сошло с рук, — возможно, он сможет вернуть жизнь этой женщине; а это значит, что он должен быть принцем — или станет им. Он ничего не боится. Опыт со стариком исцелил его от страха. Он прижимает рот к холодным губам Бритты, но она не просыпается. Разочаровавшись лишь слегка, он всё же не закрывает ящик и не уходит. Ему по-прежнему любопытны размер и форма груди Бритты. Когда Дуранд стягивает покрывало ниже, открывая предмет своей любознательности, между этими холмами лежит конфета Hershey’s Kiss.

Его унижение мгновенно и мучительно; лицо пылает от стыда. Гиффорд предвидел этот миг и этой насмешкой замарал торжество маленького брата — то хэллоуинское посещение этой комнаты, когда спрятанная в шкафчике конфета Hershey’s Kiss была доказательством храбрости. Стыд сотрясает его, словно ветер, поднявшийся из костей и бурей пронёсшийся сквозь него. Оставив шоколадную каплю там, где её положил Гиффорд, он натягивает покрывало на Бритту — но тут же понимает гениальность приготовленной ловушки. Утром, когда отец займётся бальзамированием, он найдёт эту конфету. Гиффорд наверняка продумал, как сделать так, чтобы обвинили брата, хотя Дуранд не может понять, каким образом. Если он заберёт Kiss, утром не будет возмущённого отца — и Гиффорд поймёт, что произошло. Тогда начнутся бесконечные шутки и издевательства. Горькая обида захлёстывает Дуранда, когда он снова откидывает покрывало, забирает конфету, накрывает Бритту, закрывает ящик. Поднимаясь к себе по тонкому лучу карманного фонарика, он ослеплён яростью сильнее, чем темнотой, дважды спотыкается на лестнице и едва не врезается в консольный столик в верхнем коридоре.

Добравшись до кровати, он видит на подушке ещё одну конфету Hershey’s и записку: КАКОВЫ НА ВКУС БЫЛИ ЕЁ СОСКИ, ИЗВРАЩЕНЕЦ? Гнев всегда был слабостью Дуранда — гнев и гордыня. Не алчность и не похоть. Ни зависть, ни чревоугодие. Не лень. Теперь его гордыня истекает кровью, а гнев раздувается в ярость, в бешенство — такую пылающую ярость, что ему кажется, будто он может расплавиться. И здесь переход становится полным. Инцидент на Хэллоуин исцелил его от страха; свирепый гнев выжег страх из него навсегда. Теперь ещё более жаркий гнев вычищает из него любую способность к вине или стыду. Никакого страха, стыда или вины — больше никогда. Он предупреждает себя: нельзя показывать, что он нашёл любую из двух конфет Hershey’s Kiss или эту записку; нельзя отвечать на подколки Гиффорда, которых будут сотни. Он не должен доставить брату удовольствие — увидеть его рассерженным. Если Дуранд сумеет скрыть свою ярость, однажды — возможно, много лет спустя — наступит день, когда Гиффорд уже не будет ждать расплаты за эту насмешку. Тогда расплата и придёт.

Все эти годы спустя Гиффорд давно мёртв — получил своё в тот сладкий миг на своей шикарной лодке, когда счёт Дуранда в игре взлетел. Теперь, здесь, в Ранчо-Санта-Фе, игровой таймер отсчитывает время до славного финала.

Память о Бритте в морговом ящике и злой записке на подушке разогнала гнев Калафаса не меньше, чем две бенни. Ни один зверь на земле сейчас так не силён, опасен и одержим, как он.

Помимо трёх широких подъёмных ворот, в задней части гаража есть дверь для человека. Калафас снимает очки ночного видения с шеи и подгоняет их к глазам. Мир из мёртвой черноты и лунного серебра становится зелёным. Он использует устройство для вскрытия замков — то самое, что уже применял в доме Винсента и Коллин, — чтобы победить засов. Убирает устройство и осторожно приоткрывает дверь. Входит.