Предостерегая себя от самоуверенности и напоминая себе про уважение хитрости тех, кто сконструировал это испытание, он выезжает с парковки — в ночь, в дождь, в город, — навстречу надежде на триумф, навстречу бегству из игры, навстречу новой жизни, в которой сыгранный становится игроком в более высокой — и истинной — реальности за пределами этой.

Отныне и навеки лишённые яблок, деревья сада стоят в торжественном строю, как монолиты, некогда имевшие весомый смысл. Теперь, измученные временем, болезнями и дурной водной политикой, они несут единственное послание о жизни, которое никто не хочет слышать: ветви — скелеты, стволы — в трещинах, как древние каменные кенотафы, мёртвые корни гниют, уходя в насыщенную смыслом почву.

Нина и Джон, шлёпая по лужам, идут по проезду для уборочной техники, где громоздятся четыре ржавые сельхозмашины непонятного назначения — накренившиеся на лопнувших шинах или сломанных осях, очевидно брошенные, потому что износились и уже не имели никакой ценности при перепродаже. В сумраке, под дождём, в стелющемся тумане эти машины жутковато напоминают формы жизни юрского периода. Мать с сыном торопливо проходят мимо, пересекают проезд, протискиваются между иссохшими деревьями ещё одного ряда — и наконец выходят на прогалину, где геометрические плиты тьмы отпечатывают на ещё более тёмной ткани ночи сараеподобные здания, одни в два этажа, другие в три. Это комплекс, куда когда-то, в прежние времена, сотнями тысяч свозили только что собранные яблоки — мыть, полировать, упаковывать и либо отправлять дальше, либо перерабатывать.

Нина представляет, что в лунную ночь эти обветренные дощатые стены, стоящие на бетонно-блочных фундаментах, мягко светятся серебристо-серым и обретают печальную красоту. Сейчас же они чёрные и зловещие.

Сооружения не так пугающи, чтобы она предпочла им единственную альтернативу — сухостой, мёртвые ветви и дикое запустение. Карта в её телефоне может вывести к шоссе, которое рассекает долину, но в этот час и в такую погоду движение в сельской местности почти нулевое. Скорее она попадёт в руки корешей Алима, чем наткнётся на доброго водителя; по меньшей мере двое из этих корешей наверняка уже выбрались из сада и будут пешком патрулировать дорогу.

К несчастью, она выскочила из дома, забыв зарядный шнур для телефона. Батарея опустилась до двадцати шести процентов, и заряд нужно беречь, чтобы Майкл мог найти её по сигналу GPS. Она может на мгновение взглянуть на телефон, определить точный запад и идти по проезду для уборочной техники до конца, где плодородные равнины уступают место изрезанной, поднимающейся местности. За теми заросшими склонами и оврагами, в миле-двух — может, в трёх, — уже кипит жизнь: цепочка городков ближе к побережью. Но даже здесь, в саду, земля коварна; и она, и Джон уже не раз спотыкались и падали. Её мучают две точки умеренной боли — левая коленка и левая лодыжка. Ничего не сломано, но всё не так, как должно быть. В заросших холмах за садом подвернуть ногу или сломать лодыжку — серьёзный риск даже без хромоты. К тому же им нужно оставаться там, куда Майкл сможет добраться и помочь быстрее.

— Здесь, — говорит она.

Джон соглашается.

— Да, только где именно «здесь»?

Они движутся среди зданий, и ни одно не похоже по масштабу или стилю на другое, словно строили их на протяжении десятилетий — по мере того как сад рос и требовал всё больше обслуживания, а огромный урожай нужно было перерабатывать вовремя. На фронтонных стенах некоторых — над большими воротами — видны огромные блочные буквы; белая краска сильно выцвела, но слова всё ещё читаются и будто бы обозначают разные направления переработки: на одном здании — СИДР И СОК, на самом большом — ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ; вот — СПЕЦИАЛЬНЫЕ КОНТРАКТЫ, а там — СПЕЦИАЛЬНАЯ ПРОДУКЦИЯ. На самом маленьком написано ОФИСЫ, а второе по величине, без надписи, когда-то могло быть длинным гаражом для служебных машин и сельхозтехники.

Их преследователи вряд ли решат посвятить этим расползающимся строениям драгоценный час или больше. Во-первых, в темноте и под прикрытием бури Нина и Джон вполне могли бы переходить из здания в здание, затягивая игру в кошки-мышки. Но главное — Алим знает, что она ни от чего не прячется и всегда идёт вперёд. Не подозревая, что она повредила ногу и замедлилась из-за хромоты, он, скорее всего, решит, что она ускоряется к югу — к помощи, которая ждёт за пределами сада, в первых домах на окраине единственного в долине сколько-нибудь крупного городка.

Нина выбирает самое большое здание: его громадность обещает больше укрытий, если этот разваливающийся комплекс всё же начнут прочёсывать. Она ведёт Джона к зеву проёма, который когда-то закрывали огромные ворота, и заводит внутрь. Подъёмные ворота отсутствуют во всех зданиях — возможно, их сняли и утащили после банкротства. Пока мальчик зажимет ладонью два чиха и потом высмаркивается в салфетку Kleenex, Нина включает тактический фонарь Tac Light, прикрывает луч сложенной ковшиком рукой и щупает темноту. Под ногами — неровный бетонный пол, который в сухую ночь мог бы выдать их следы в толстом слое пыли и мусора. Но крыша течёт, а напольные стоки не работают, и вода поднимается к порогам отсутствующих ворот — в большинстве мест примерно на дюйм.

Обернувшись, она проводит приглушённым лучом по земле за спиной. Грязная поверхность, застланная ковром мёртвой дикой травы, удерживает отпечатки их прохода лишь на миг — прежде чем мокрая метла бури сотрёт любые следы.

Она ведёт Джона в зловонную, по щиколотку, воду упаковочного цеха. Ночь прохладна, но вода, через которую она идёт, ещё холоднее — от этого её пробирает дрожь, и телесная, и душевная. Она останавливается, пытаясь понять, даст ли это место то убежище, которое им нужно.

Луч Tac Light высвечивает гигантское пространство — длиннее футбольного поля, футов, пожалуй, сто в ширину. Опорные колонны поднимаются примерно на тридцать футов к потолку. Перерабатывающее оборудование давно исчезло. Вдоль правой стены тянется ряд помещений — возможно, бывшие кабинеты и кладовые.

Нина оборачивается и смотрит назад — туда, где когда-то висели огромные ворота. Это не бухгалтерская задача, которую можно решить, найдя ошибку сложения или вычитания. У неё нет никакой математики, чтобы вычислить и сравнить риски двух возможных путей. Она смотрит на Джона: он прижимает к себе дорожную сумку, дождём намоченное лицо блестит. Она почти спрашивает, что он думает — это здание или ночь, — но не хочет пугать его ещё сильнее, признаваясь в собственных сомнениях.

— Здесь лучше всего, — говорит он так, словно умеет читать её мысли. Возможно, в какой-то мере так и есть. Их любовь связывает их не только сердцем к сердцу, но и разумом к разуму. — С твоей лодыжкой это лучше всего, мам.

Единственные окна — в тридцати футах над рабочим полом, у самого потолка. Мало какой свет способен подняться к тем стёклам, закрытым грязью и тщательной работой многих поколений пауков. И всё же она приглушает луч Tac Light, накрыв большую линзу двумя пальцами.

Ей хочется сказать мальчику, что всё хорошо, что они благополучно переживут эту ночь, но она никогда ему не лжёт. В мысленном взоре она видит Алима и его корешей — этих крыс, чьи лица окаменели от жажды власти и ненависти, составляющих их сущность, — и они бросают ей тот жёсткий взгляд, который называют «красным глазом», требующий покорности и грозящий убийством. Сегодня ночью нет безопасного места. Она целует Джона в лоб и ведёт его через зловонную воду этой огороженной лагуны — к комнатам вдоль правой стены.

Этот объект в портфеле АВБ — скорее безопасный особняк, чем безопасный дом: акр земли за оградой с воротами, в закрытом посёлке, где стоят многомиллионные резиденции. Архитектура — тосканская, такой её воображает дизайнерский комитет посёлка, хотя, похоже, в голове у них Италия какая-то другая, не та, что в Европе. Семь спален, десять ванных, домашний кинозал, крытый и открытый бассейны — и прочие удобства.