— Тогда чем этот транспондер мне поможет?

— Думаю, это задача, которую вы — с технологиями агентства у вас за спиной — сумеете решить. Мне это не по силам, но уж точно не вам. Хотя действовать нужно… без лишнего шума. Это между нами. Без третьих лиц.

Калафас хмурится и смотрит в пол, словно пытается распутать какой-то Гордиев узел.

— Как вы объясняете, что Мейс не попал на ваши записи с камер?

— Должно быть, он как-то захватил управление системой, заморозил камеры и просто прошёл мимо.

— Что говорит ваша охранная фирма?

— Сказали, это невозможно, — значит, их больше нет.

Калафас поднимает взгляд.

— Больше нет?

— Как я мог им доверять? Я вышвырнул их и велел немедленно прекратить обслуживание. Кэтрин порекомендовала другую компанию.

— Кэтрин Ормонд-Уоттли?

— Да. Компания со связями в АВБ, военный подрядчик, техника у них лучше, чем у тех, с кем я работал. Завтра установят.

— То есть сейчас охраны у вас нет?

— Видео нет, сигнализации нет, но через электронные замки никто не пройдёт.

— Майкл Мейс прошёл.

— Не думаю, что Мейс вернётся, — говорит Вудбайн. — А жаль. Хотел бы я, чтобы вернулся: был бы шанс по нему отработать.

Калафасу не нужно проходить через электронные замки. Он уже внутри.

Смотря мимо адвоката, он разглядывает зеркальный фокус с бесконечными отражениями. Бесконечный Дуранд Калафас — верное выражение его судьбы, а вот истина о перспективах Вудбайна совсем не та, что обещают зеркала.

— Слушайте, так что — да или нет? — спрашивает адвокат.

— Да или нет чему?

— Сделке.

— Безусловно. И вы не пожалеете, что доверились мне. Но тут ещё вот что насчёт Руди Сантаны.

Калафас делает паузу.

— Ему показалось, что, опоздав, я проявил к вам неуважение. Он сделал одну глупость, чтобы произвести на меня впечатление.

Выражение лица Вудбайна — изумительно многослойное: лёгкая, печальная досада; самый проницательный присяжный принял бы её за искренность.

— Мне нужны люди, которые могут быть связующим звеном между мной и зверьём с улицы, обеспечивающим поток товара. Сантана и Харрис не идеальны, но лучше я не нашёл.

— Понимаю. Но, думаю, вам стоит знать: Сантана назвал три имени, чтобы показать, насколько высоко вы стоите на лестнице.

Калафас повторяет эти имена. Брови адвоката ползут вверх.

— Для вашего же блага, мистер Вудбайн, вам бы поговорить с Сантаной о благоразумии.

— Поговорю, — заявляет Вудбайн. — Сразу же, как только вы уйдёте.

— А пока — этот транспондер привязан к вашему смартфону.

— К одному из них. Я держу его только для этого.

— Он мне понадобится.

— Он на кухне, на столешнице, — говорит адвокат, направляясь к выходу, мимо шезлонга в леопардовой обивке, бесконечно размноженного отражениями и предлагающего безграничное число лож для сосредоточенного созерцания бог знает чего.

Бывший спортзал, а ныне комната для медитации, кишит копиями Калафаса и Вудбайна, которые движутся к выходу из бесчисленных направлений, гибко складываются и выскальзывают из углов комнаты, отступают от двери в тех же отражениях, где одновременно идут к ней. Эти калейдоскопические образы могли бы сбить с толку, но Калафас не теряется: всё его внимание сосредоточено на действии, которое он должен совершить. В то же время этот стройный хаос из адвоката и нападающего во всех их вариантах мешает цели распознать опасность заранее.

Калафас достаёт из кармана маленький аэрозольный баллончик с хлороформом.

— Ах да, ещё одно, забыл сказать.

Вудбайн поворачивается, и Калафас брызгает ему в лицо. Все Вудбайны в комнате — любого размера, идущие или возвращающиеся в отражениях, — валятся на пол.

Уважаемый партнёр фирмы «Кравиц, Бенедетто и Спакман», чьи коллеги в этот момент заняты другими уголовными предприятиями, не мёртв — только без сознания, на полу комнаты для медитации. Пока что именно этого и хочет нападающий на него.

Когда Калафас входит в кухню, Руди Сантана и Харрис пьют скотч и смотрят телевизор, который выдвинулся из острова на моторизованном лифте. Они зачарованно пялятся на декольте какой-то актрисы и оживлённо спорят, больше ли у неё великолепная грудь, чем у другой актрисы, которой они тоже восхищаются и которую с удовольствием бы уложили в постель. На миг они не замечают Калафаса.

Ни у кого жизнь не бывает ровной дорогой от колыбели до могилы. Бедные и богатые, мудрые и глупые, умные и тупые, красивые и некрасивые — все время от времени страдают, идя по миру. Физическая боль, душевная мука, тревога и неудачи, одиночество и горе выпадают каждому, пусть и не поровну. Калафас пришёл к выводу, что боль жизни мы переносим, укрываясь в мечтах. Мы мечтаем разбогатеть, влюбиться — и быть любимыми — идеальным спутником, получить признание за тот талант, который у нас, возможно, есть, завалить в постель актрису с эпическим декольте. По мнению Калафаса, эти мечты — такие же наркотики, как марихуана, кокаин и героин, и все они, кроме одной, могут тебя погубить, если не знать меры. Единственная такая мечта, которая наверняка принесёт подлинное удовольствие и избавит от страданий, причиняемых людьми, — это мечта об абсолютной власти над другими, но лишь если ты осуществляешь эту мечту.

Когда Сантана и Харрис наконец отрывают взгляд от декольте, на котором задержалась камера, — в правой руке у каждого по стакану Macallan, — Калафас осуществляет свою мечту. Он в упор всаживает Сантане одну пулю с цельнометаллической оболочкой в лицо, Харрису — вторую в горло, затем обходит угол острова и смотрит вниз, на их тела, рухнувшие в брызгах крови, мозгов и пролитого скотча. Руди мёртв; архитектура его лица переделана так, как не вообразил бы и Пикассо. Из Харриса вырывается хрип вместе с кровью, которая бьёт между пальцами руки, прижатой к горлу. Калафас говорит:

— Куртка Hermès — это высокая мода, но быть модным — мечта особенно мелкая.

И всаживает в него ещё одну пулю.

Алим плохую погоду не переносит. Снег — это кокаин, которым он торгует, но настоящий товар его совсем не прельщает. Лыжная экипировка делает любого чувака, который её надевает, похожим на героя рекламы таблеток от тупости. Чтобы освоить склоны, надо пару сотен раз навернуться и выставить себя идиотом, а у Алима слишком много самоуважения для такого. Под дождём шлёпаются только те, у кого нет выбора: либо они рабы работы и должны пахать, когда мокро, либо они под каблуком у какой-нибудь бабы и бегают по поручениям, которые она сама не сделает, пока солнце не светит и птички не поют, либо они психи, которые рано или поздно утонут, как индюки: просто стоят под дождём, рот разинув. По мнению Алима, когда с неба валится дерьмо, правильных мест всего четыре: бильярдная, подпольная покерная, казино с коктейльными официантками, у которых декольте стоит разглядывать, а вот карты — нет, или постель с парой свеженьких девчонок. В плохую погоду с людьми случается всякое. Они скользят, падают и оказываются в инвалидном кресле, или их бьёт молнией, или они подхватывают пневмонию и неделями кашляют кровью — или что там делают при пневмонии, — потому что матушка-природа злая сука. И всё же вот он — в бурю, месит грязь, ботинки уже убиты, всё на нём — прямиком в мусорный контейнер. И ради чего? Ради того, что четырнадцать лет назад Нина Дозьер так его хотела, что обманом вытянула из него ребёнка, а теперь хочет забрать мальчишку себе, будто сама его сделала — вырезала из дерева и оживила, как Пиноккио. Алим промок, замёрз, ему хреново. Он так взбешён Ниной, что уже совсем не хочет иметь её вместе с Кубой; ему хочется только одного — убить её, жёстко, но медленно, если удастся затащить её куда-нибудь в сухое место. Он зол так, что не может представить, что ещё способно разогнать эту ярость сильнее, — и именно в этот момент они с Кубой превращаются в живые джукбоксы.