Он прошёл испытание. Вызов принят. Он ничего не боится. Ничего. Даже человека, вернувшегося из мёртвых, — или демона, вселившегося в труп.

Доказав, что он особенный, он со временем получит то супер-будущее, о котором мечтает. Ему нужно лишь терпение — вырасти в своё величие. Терпение — ещё одно испытание, которое он должен пройти.

Он укладывает простыню так, как она лежала, когда он пришёл.

Выключив свет, выйдя в коридор и закрыв дверь, он снова включает карманный фонарик. Возвращается в свою комнату.

В постели, в послепраздничной хеллоуинской темноте, он заигрывает со сном, но не сдаётся ему, и события в подвале снова и снова прокручиваются в его голове, пока он не начинает дрожать от экстаза воспоминания. Со временем он уже не сомневается: старика не объявили мёртвым по ошибке и не отправили сюда из-за некомпетентного врача. Мертвец вернулся к жизни; властители вселенной вернули его в мир живых, потому что ищут тех, кто способен победить страх и достоин получить суперсилы. Из комиксов, которые он читает, и более крутых графических романов, которые собирает Гиффорд, Дуранд знает: властители вселенной существуют; в разных сериях их называют по-разному, и действуют они загадочными путями. Они знают о нём, они выбрали его. Мысль о том, что он всё это придумал, приходит ему в голову — но он отбрасывает её, не позволяя себе сомнений. А потом засыпает.

Так началась игра.

Спустя все эти годы она стремительно катится к концу. Как и в начале, всесильные властители вселенной требуют от него убить мертвеца, который вернулся к жизни. После этого Дуранд Калафас вырвется из игры и перейдёт на следующий уровень, который, как уверяет его непоколебимая вера, и есть высшая и истинная реальность, — там он станет одним из властителей. Он не сомневается. Сомнения — для лузеров.

Его добыча движется к побережью.

И вот он мчится на юг, преследуя мигающий маркер — Майкла Мейса. Он живёт, чтобы убивать, и убивает, чтобы жить снова, — продукт Новой Истины, в которую он верит не больше, чем в старую истину.

Пока полночь стремительно приближается, по небу на север скользят мантии облаков, и в чистой, высокой темноте звёзды чертят карту вселенной за серебряной луной.

Пока основательный и тихий Bentley плывёт сквозь капающую ночь, Джон спит на заднем сиденье — на многомиллионной постели. За этот суматошный день в нём накопилось столько впечатлений, что их хватило бы на самые яркие кошмары, но, если сны и нападают на него, он держит это при себе. Он лежит молча, свернувшись калачиком. Возможно, мурлыканье седана и шелест шин по шоссе похожи на звуки жизни в утробе — на поддерживающий шум пуповинной крови — и приносят ему покой.

— Он такой маленький, — говорит Нина. — Как ему со всем этим справиться? Что это с ним сделает?

— Сделает его сильнее, — говорит Майкл.

— Надеюсь, это правда.

— Он такой и есть. Большинство детей умеют приспосабливаться, умеют выживать — если им это позволяют, если взрослые не навешивают на них свои неврозы. Джону никогда не понадобятся безопасные пространства, как тем младенцам в университетах, которым они теперь необходимы. Он не потратит жизнь на то, чтобы обижаться на «микроагрессии». Он знает: мир — место тяжёлое для всех; что искать утешение — или добродетель — в роли жертвы означает выбрать верную дорогу к пожизненному несчастью. Он подстроится под всё, что жизнь в него швырнёт, и всегда найдёт способ быть счастливым.

— Хотела бы я быть в этом уверена, — говорит она. — А как ты можешь?

— Он такой благодаря тебе.

Она выпрямляется — не от гордости, а как будто в смиренном сопротивлении тому, что он сказал.

— Не пудри мне мозги. Я дала ему так мало.

Майкл почти улыбается, но не хочет, чтобы улыбка прозвучала покровительственно.

— Ты дала ему любовь, стабильность, правильное руководство и уверенность. Это всё, что нужно любому ребёнку, и что получают слишком немногие.

— Из-за меня, — говорит Нина, — у Джона отцом был убийца — чудовище.

— Ты взяла на себя полную ответственность за то, что сделала. Благодаря тебе Джон жив, и миру лучше от того, что он в нём есть.

— Ты слишком легко меня оправдываешь.

— Тебе так кажется только потому, что ты сама ни в какой мере не оправдываешь себя — вообще ни на сколько.

Она закрывает глаза и какое-то время едет молча. Когда Майкл украдкой смотрит на неё, он видит: она прикусывает нижнюю губу. Щёки у неё сухие, но ресницы усыпаны драгоценными каплями.

Наконец она открывает глаза и говорит:

— Так странно.

— Что именно?

— Не держать всё под контролем. Не знать, что дальше и куда.

— Я всего лишь мост, помнишь?

— Над бурными водами. Но ты… больше, чем мост.

— Когда мы перейдём этот разлив, ты скоро снова будешь управлять своей жизнью — не хуже, чем всегда.

— Такие, как они, — говорит она, — ненавидят женщин. Подумают, что какая-то их унизила, — и никогда не отпустят. Однажды выйду к улице проверить почтовый ящик — они проедут мимо и будут стрелять.

— Не будут — если не смогут тебя найти. Если ты станешь кем-то другим, не Ниной Дозьер, с другим прошлым, которое публичные записи подтвердят при проверке любой глубины.

Наступает другое молчание, и её надежда почти ощутима. Вспомнив о его силе, она говорит:

— Ты мог бы это сделать.

— Просто подумай, какое имя тебе хотелось бы носить. И какое — Джону. Через неделю, ну или меньше, у тебя будут свидетельства о рождении, действительные карточки социального страхования, водительские права на новое имя и запись в Департаменте автотранспорта.

— Я так многим тебе обязана.

— Ты мне ничем не обязана. У меня был большой долг перед Шелби Шрусберри, и то, что я сделал, — это вернул ему этот долг через тебя.

Примерно в двадцати милях к северу от Сан-Диего они сворачивают от океана вглубь материка, к Ранчо-Санта-Фе — жилому сообществу, где почти все дома большие, а за воротами поместий прячутся участки в добрые акры.

Луна — тёмная в своей середине — высоко перед ними; отражённым светом она ложится на волнистые холмы, которые с каждой милей становятся всё менее населёнными, серебрит дикую траву, днём золотую. За пределами фар деревья вырастают смутными силуэтами: каменные сосны стоят неподвижно, пальмы покачиваются с тем сонным течением, какое бывает у растений, растущих на груди моря. Но больше всего — и числом, и ростом — эвкалиптов: они стоят цепью часовых на склонах и в долинах.

Нина нарушает их общее молчание.

— Что ты будешь делать?

— У меня уже три личности в системе закреплены.

— Я не о том, кем ты будешь. Что ты будешь делать? То, что ты сделал для нас от имени Шелби, — не всё, на что ты способен. Есть ещё то, что ты хочешь сделать, я думаю. Гораздо больше. Что бы это ни было, я даже представить не могу… какое будет влияние.

Их разговор подвёл их ближе к личному вопросу, который для Майкла важнее всего. Сейчас он не станет давить. Пока Агентство внутренней безопасности и бандиты наверняка не останутся позади навсегда, будущее слишком текуче, чтобы строить планы.

Он говорит:

— Я много об этом думал — о влиянии. Как добиться крупных перемен, не вызвав крупных разрушений. Большинство тех, кто хочет изменить мир, сперва намерены разрушить его таким, каков он есть, а потом строить заново на руинах. Они — нарциссы и психи. Я люблю думать, что я не такой.

К тому времени, когда Майклу исполнилось девять, мать редко выходила из дома, а если выходила, то всякий раз лишь затем, чтобы устроить сцену. В бакалейной лавке она срывалась на беззащитную продавщицу из-за цены на помидоры, доводя возмущение до такого накала, что швыряла плоды на пол и давила их каблуком. На заседании городского совета она вставала и жаловалась на повышение платы в парковочных счётчиках — и это приводило её в бешенство, хотя к тому времени у неё развился страх вождения и она продала машину; отказавшись укладываться в отведённый лимит выступления, она орала на членов совета, не гнушаясь самыми грубыми выражениями, пока сержанту при распорядителе не пришлось силой вывести её из зала. Соседям периодически доставались словесные порки — а ещё им приходилось отвечать на обращения в службу контроля животных — по поводу питбуля, которого не существовало.