Ещё пятьдесят семь минут он лежал неподвижно, в изумлении самопознания, дотягиваясь до мира за пределами этого мира — кодированного мира, рождённого этим миром, но не явного и не осязаемого, мира интернета, облака и всего виртуального, тени реальности, которая всё же способна формировать ту истину, чьим тёмным отражением является. Вскоре он понял, что больше не просто пользователь интернета и всех связанных с ним сайтов и систем, но что он может быть и частью этого мира — не просто как рыба принадлежит среде, в которой плывёт, а скорее как сама вода принадлежит реке. Ему не нужен был компьютер, чтобы погружаться в потоки данных. Там, в холодном морге, лёжа под простынёй, он просмотрел записи с камер и другие архивы комплекса, чтобы понять, как заразился персонал «Исследований по совершенствованию внешности» и увидеть, как стремительно они погибали. Он увидел, как сам упал замертво. Он заподозрил, что может быть уникален — единственный из умерших, кто поднялся, как Лазарь. Если это действительно так, правительство и технологические компании, участвовавшие в этом предприятии, сочтут его чудесным образом преобразованной лабораторной крысой, которую необходимо изучить дальше; возможным разоблачителем, способным вызвать общественное возмущение и расследование Конгресса; вероятным истцом, который сможет опустошить их банковские счета; и угрозой их власти — уже силой собственной власти. Одного они в нём не увидят: человека, такого же, как они, с неотъемлемыми, данными Богом правами и наследием свободы.

Когда он наконец поднялся со стола в кафетерии и простыня с него соскользнула, он проник в видеопоток с камеры и заменил пиксели, из которых складывалось его изображение. Секунда за секундой, пока он выходил из комнаты, а затем и из здания, он стирал визуальную запись своего побега. Он знал, что рано или поздно они поймут, что он исчез. Он лишь надеялся выиграть время — чтобы лучше понять силу, которая ему дана, и то, как ею распорядиться.

Он мог бы выиграть больше времени, стерев видео со всех камер; в первые часы после своего возвращения к жизни он не всегда мыслил ясно. И всё же он видел смысл в том, чтобы они постепенно узнавали, чем он стал. Когда у них будет время осмыслить его поразительные способности, они будут всё сильнее бояться и разделятся на группы, каждая со своим взглядом на то, как его найти и схватить. Беглец в наибольшей безопасности тогда, когда облава, идущая по его следу, испугана и расколота.

* * *

Теперь, в своей странной новой жизни, аватар Майкла сидит на переднем сиденье виртуальной Tesla, а на лобовом стекле идёт архивная запись, сделанная ранее в тот же день, — безымянный агент снова и снова просматривает видео из морга, записанное четыре дня назад.

Майкл вслух задаёт новый пункт назначения — компьютерную систему Агентства внутренней безопасности, — и в тот же миг снова мчится по фантастическому лабиринту магистралей, словно мальчишка, играющий на треке с машинками в натуральную величину и бесконечной сложности. За считаные секунды воображаемая Tesla проникает в хорошо охраняемый центр данных АВБ, который в реальном мире находится в Юте. В этих архивах Майкл ищет и быстро находит приказ о направлении группы агентов в «Исследования по совершенствованию внешности» после катастрофы, случившейся там. По одному он открывает личные дела агентов — в каждом есть фотография и имя, — пока не находит человека с гордыми римскими чертами, благородной внешностью Юлия Цезаря, но глазами Нерона, который поджигает ради удовольствия и наслаждается чужими страданиями. Дуранд Калафас.

Дуранд Калафас равнодушен к большинству людей. Их жизни ему неинтересны. По его оценке, их убеждения по большей части глупы, а их страсти утомительны. Никакой судьбы у них нет, кроме как работать, платить налоги, потреблять и умирать — желательно при этом не создавая лишних проблем. В мире, устроенном по более разумному плану, таких было бы меньше — это один из базовых догматов Новой истины. Он называет их «статистами», потому что для него они — как несостоявшиеся актёры, заполняющие массовку в кино: им не дают реплик, да у них и таланта нет, чтобы их заслужить.

Калафас вносит свою лепту в решение проблемы этого избыточного населения. Единственные люди, к которым он испытывает нечто большее, чем мимолётный интерес, — те, кого ему разрешено ликвидировать. В отличие от статистов, те, кто заслуживает устранения, — фигуры хотя бы с каким-то весом, пусть даже лишь потому, что сделали нечто такое, за что им положен смертный приговор, и тем самым стали частью судьбы самого Калафаса, а его судьба — величие.

Иногда ему попадается человек, которого нет в его списке на убийство, но к которому он всё равно неравнодушен — к которому он сразу и сильно проникается неприязнью. Нолан Фримен, пожарный инспектор этого округа, — как раз из таких.

Первое, что видит Калафас, входя в кабинет Фримена на верхнем этаже трёхэтажной пожарной части, — мемориальная стена с фотографиями пожарных, погибших при исполнении в этом округе. Каждый изображён на небольшой табличке, закреплённой на большом стенде с местом для новых добавлений; под фотографией — имя, срок службы и дата смерти. Наверху этого почётного списка, по центру, затейливым шрифтом выведено: «АМЕРИКАНСКИЕ ГЕРОИ». Над всем этим — флаг, распластанный и закреплённый на стене. Калафас ненавидит саму идею героев: по его мнению, это всего лишь инструмент, с помощью которого доверчивых заставляют выполнять всю грязную и опасную работу общества за гроши, отдавая свои бессмысленные жизни ради проигранного дела. Он презирает флаг и Америку, которую скоро смоет Новая истина. Мемориальную стену он воспринимает как творение либо дурака, верящего в долг, жертву, справедливость, свободу и священную ценность жизни, либо лицемера, у которого каждое слово и каждый жест рассчитаны лишь на то, чтобы полировать свой образ в глазах начальства.

При всей бескомпромиссности принципов, по которым живёт Калафас, ему трудно улыбнуться Нолану Фримену и пожать ему руку. Куда охотнее он бы убил этого сукина сына, отрезал ему гениталии и прибил их к мемориальной стене. Но ему нужна информация о Майкле Мейсе — она может оказаться ключевой, чтобы понять этого беглеца и найти его; поэтому приходится играть роль преданного госслужащего, который верит во все заблуждения, которыми живут — или притворяются, что живут, — такие люди, как пожарный инспектор.

За столом Фримен сидит как по стойке смирно: спина прямая, плечи расправлены, подбородок поднят — будто он вечно гордится тем, что дорос от рядового пожарного до нынешней должности. Или будто у него геморрой.

— Это дело вопит о поджоге, но доказать я не могу. В том пожаре в доме было что-то очень странное. Мне было бы проще разобраться в уликах, если бы я больше знал о Майкле Мейсе — почему он, как вы говорите, в бегах и в розыске.

Сидя в кресле для посетителей, Калафас развлекается тем, что копирует осанку Фримена — тонкий способ проявить неуважение, одновременно изображая искреннего коллегу по системе.

— Я бы с радостью помог вам, инспектор Фримен, но могу сказать только, что Мейс — террорист, разыскиваемый по делу о гибели более чем пятидесяти патриотически настроенных американцев. Всё остальное засекречено, вопрос национальной безопасности.

Когда Калафас упоминает пятьдесят жертв, мясистые черты на широком смуглом лице инспектора напрягаются от негодования. Видимо, он считает себя человеком, чей гнев всегда праведен, чьё недовольство безлично и бескорыстно, не требует сожаления и не нуждается в покаянии. Гиффорд, покойный брат Дуранда, был точно так же уверен, что не способен ни на злопамятство, ни на мстительность.

— Пожарная нагрузка в том доме, — говорит Фримен, — должна была дать более медленное распространение огня, чем вышло на деле.

— Пожарная нагрузка?

— Это масса всего горючего в конструкции плюс горючее содержимое, умноженная на количество БТЕ, которое даёт каждый тип материала. Фунт древесины — в зависимости от породы — даёт от восьми до девяти тысяч БТЕ на фунт, смолистая сосна больше, чем дуб. Пластик выделяет вдвое больше тепла, чем дерево. Дальше — скорость тепловыделения, то есть как быстро горит конкретный материал; измеряется в БТЕ в секунду. Чем быстрее и горячее горит топливо, тем быстрее распространяется пожар. Здесь не было фазы тления. Огонь пронёсся по дому с момента возгорания — от фазы свободного горения — до флэшовера в рекордное время.