— То здание, «Сидр и сок», сухое, — говорит Джейсон. — Нормальное место потусить, если у тебя есть такая горячая штучка, как Нина.

— До того, как Модин и Линкольн сюда доберутся, ещё часы — после часа ночи, — замечает Хаким. — Если Нины не будет, чтобы с ней поиграться, как нам время тянуть, не сделав того, о чём потом пожалеем?

— Сначала, — говорит Алим, уступая, — надо взять сучку так, чтобы без лишних дырок. Хаким, Карлайл — обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь, как я сказал. Джейсон, Куба и я — заходим отсюда.

И тут лицо Джейсона вываливается из капюшона. Поскольку звук выстрела приходит долей секунды позже этого фонтанирующего выплеска биологической жижи и приглушён бегущим дождём, случившееся выглядит сверхъестественным, дьявольским. На роковое мгновение — пока телесная жизнь Джейсона словно испаряется внутри его дождевика, а просторная одежда оседает на землю, будто её просто скинули, — Алима и его корешей парализует ошеломление, как если бы Джейсон оказался магом невероятной силы. Истина доходит до них, и они шарахаются прочь от мёртвого. Второй и третий выстрелы вбивают Кубе пули в спину, и он валится на землю перед Алимом, дёргаясь, как таракан, на которого наступили, но не до конца раздавили, и орёт прямо в лужу, куда впечаталось его лицо.

Алим Саттер знает оружие так, как плотник знает молоток, — а не так, как знает оружие человек с военной подготовкой. Когда Алим прибегает к огнестрелу, а не к более интимному оружию, он убивает тех, кого ему нужно убить, в пустых складах и заброшенных фабриках, где тела могут гнить не найденными годами; или подкарауливает в тёмных переулках; или расстреливает из движущейся машины. Он никогда не попадал в перестрелки, где выживание отчасти зависит от умения быстро вычислить точку, откуда летят пули. Хотя он видел пистолет, который есть у Нины, хотя он обыскивал её дом в её отсутствие и знает, что у неё нет — или, по крайней мере, раньше не было — мощной винтовки, его захлёстывает убеждённость, как ни невероятно это, что стреляет именно она и валит их под прикрытием «Целых фруктов». Он приседает и торопливо уходит от огромного проёма в фронтоне. Обогнув угол большого здания, он выпрямляется во весь рост и мчится на запад по двадцатифутовой полосе мёртвой травы и грязи между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прочь от места бойни, в то время как винтовка выплёвывает выстрелы так быстро, как стрелок успевает жать на спуск.

Нине кажется, что выстрелы звучат так, будто пули достаточно мощные, чтобы пробивать стены, а дощатые стены этого места наверняка уже подточены термитами и временем. В своей крысиной норе они с Джоном сползают как можно ниже.

После последних выстрелов, криков и воплей воцаряется тишина — если не считать бесконечного дождя. Минуту или около того отсутствие стрельбы хуже её грохота: Нина боится, что по Майклу открыли ответный огонь — пятеро против одного — и что он либо убит, либо тяжело ранен.

Потом телефон в её руке вибрирует. Она принимает звонок, шепчет. Он в порядке. Его не задело.

— Четверо из них легли, — говорит он, так же тихо, как и она.

— Мёртвые?

— Или почти. Плюс двоих я снял раньше.

Пережитое ожесточило Нину и одновременно сделало её в душе чем-то вроде церковной женщины: домоседкой, пекарем печенья, возящейся в садике, живущей расчётами, не любящей острых ощущений, ищущей мира и простых радостей, ценящей чужие жизни почти так же, как свою. Поэтому она удивляется, когда от новости, что Майкл — невероятный Майкл — убил шестерых, по ней пробегает кровожадная дрожь восторга. Удивляется, но ни капли не ужасается. Она помнит исходный и точный смысл заповеди — не убий — и именно Алим и ему подобные переступают через все запреты, делающие цивилизацию возможной. Если не найдётся тех, кто остановит их, кто убьёт их, то они будут убивать, убивать, убивать — пока не останется никого, кто мог бы стать их жертвой. Жестокие берут своё силой.

— Один побежал, — говорит Майкл. — Обогнул «Целые фрукты». Восьмого я пока не видел. Сиди где сидишь, пока я с ними не разберусь.

— Или пока они не доберутся до тебя.

— Это не их территория. Они не знают, кто я и откуда взялся. Машины, телефоны, теперь ещё и это — у них паника. Они не понимают, что делать.

— Они не паникуют.

— Они всю жизнь в панике. Трусы, которые боятся провалиться, если придётся жить честным трудом и выходить в мир — каждому в одиночку.

— Может быть. Но они всё равно опасны.

— Не так уж, когда они не стаей. Сиди где сидишь, Нина. Недолго осталось — и мы будем на дороге.

Он обрывает связь.

Нина держала телефон чуть в стороне от уха, чтобы Джон слышал весь разговор. Он говорит:

— Я хочу быть таким, как он.

— Каким — таким?

— Как он.

— Ты уже на пути.

— Я не про Сингулярность.

— Я понимаю, милый.

— Он и без этого был бы тем, кто он есть. Не в этом дело.

В темноте она тянется рукой и касается лица сына.

— А ты что думаешь? — спрашивает он.

— О чём?

— О нём.

— Он… нечто.

— Правда ведь? — говорит Джон, и в его голосе надежда — острая, как приправа.

Нина больше ничего не говорит. Она чувствует, куда незаметно, неожиданно, за этот дикий день, склонилось её сердце; но всему своё время, и сейчас — не оно. Если чему-то ещё не суждено стать, то слишком жадно хотеть этого — значит оскорблять установленный порядок мира. За такие мысли её можно было бы обвинить в суеверии, но она всё равно так думает. Она позволяет себе лишь беззвучную мольбу: Избавь его от лукавого.

Патрулируя шоссе пешком, чтобы не дать Нине и мальчишке добраться до города с южной стороны сада, Орландо Фиск чувствует себя выкинутым из движухи — если после того, как у них заглохли машины и началась вся эта странь с телефонами, там вообще есть какая-то движуха. Масуд Айуб патрулирует северный участок, в нескольких сотнях ярдов, и время от времени они подтверждают друг другу, что на месте, свистом — два пальца в рот, так громко, что свист пронзает всю погодную какофонию даже на таком расстоянии. Орландо продолжает посвистывать то и дело, хотя Масуд уже довольно давно не свистел в ответ. Это его тревожит, но он не знает, что с этим делать. Если он пойдёт на север проверить Масуда, а Нина с пацаном из-за этого проскользнут мимо него и найдут помощь, Алим наваляет ему по полной. Орландо — командный игрок, парень из тех, кто делает, что сказали. Ему неуютно брать инициативу на себя.

С другой стороны, он ещё и парень, который любит движ и почти нуждается в нём — как наркоман нуждается в своей дозе. У Орландо низкий порог скуки. Ему нравится жить в банде, потому что там всегда что-то происходит, всегда есть территория, которую надо держать. Дилеры, которые подрезают кассу, — им ломают руку или отрезают палец. Сбежавшие шлюхи, которых надо найти, притащить обратно и дать понять, какой у них будет иной будущий расклад, если вдруг им в лицо плеснут кислотой. Лохи, из которых надо выжать деньги — после того как они заняли под двадцать процентов в месяц. Орландо и Масуд — исполнители широкого профиля, преподающие жёсткие уроки тем подельникам и клиентам в нескольких бизнесах, которые банда считает самыми важными для своей прибыли.

Было время, когда Орландо скорбел о конце рабочего дня и переживал часы отдыха в унынии и заброшенности. Ему никогда не требовалось больше пяти часов сна за ночь, а значит, оставалось как минимум восемь часов, которые надо было чем-то заполнить, прежде чем он выйдет вместе с Масудом — со списком взысканий на день. Много лет Орландо не знал, чем заняться, когда он не при деле. Телевизор мало что предлагает. Хобби у него нет; однажды он решил научиться играть на гитаре, но занятия так его бесили, что в конце концов он взял молоток и расколотил инструмент. Хотя лицо, которым природа его наградила, заставило даже родную мать насторожиться к Орландо уже к его шести годам, и хотя его длиннорукое, коротконогое, с грубыми суставами тело лишено спортивной грации, он всё же умел находить девчонок, чтобы заполнять часть одиноких часов, — девчонок, которые меняли секс на наркотики, но они никогда не были экземплярами высшего сорта, и иногда он получал от них не только удовольствие, но и инфекцию.