Заперев машину, он быстро направляется к дому Чандры, готовый при первом же отблеске фар вдалеке нырнуть с дороги. Хотя луна сейчас выше, чем прежде, и должна казаться меньше, чем у горизонта, она выглядит огромной — самой большой луной, какую он когда-либо видел. Эта странная громадина луны должна быть знаком; а если это знак, значит, так создатели игры дают понять: Калафасу осталось одно убийство до того, чтобы стать очередным чемпионом и заслужить жизнь в высшей реальности, о которой он мечтал с детства. Ему хочется запеть. Он не из тех, кто подпевает музыке по радио. Вообще-то голос у него для пения неудачный, и он никогда себе этого не позволяет. Но сейчас ему так хорошо, что хочется петь, и, возможно, он бы запел, если бы это не привлекло к нему внимания в момент, когда ему нужна скрытность. Даже если бы песня не угрожала операции, он всё равно не смог бы: он так равнодушен к музыке, что не знает слов ни одной песни. Он насторожен до предела и ощущает куда более сладостную агрессию, чем в доме Винса и Коллин; его переполняет восторг.

Не доходя до внушительных ворот, он перелезает через белый дощатый забор и спрыгивает во двор у Чандры. Он не собирается идти по освещённой подъездной дорожке в открытую, но ему нравится прикрытие калифорнийских дубов, выстроенных вдоль неё. Поскольку деревья сбрасывают листья круглый год, земля укрыта мелкими сухими овальными листочками, похожими на панцири жуков, — они похрустывают под ногами. Звук не настолько громкий, чтобы его услышали в доме, а Калафасу он так нравится, что он делает шаги короче и чаще, чем нужно; этот хруст заставляет его чувствовать себя могучим — великаном, набирающим очки, топча ничтожные постройки эльфов, огромным драконом, под когтистыми лапами которого кости поверженных рыцарей дробятся в щепу и пыль.

Убийство всегда — работа, приносящая удовлетворение. Жалкая мольба о пощаде — вслух или беззвучная. Обречённый последний крик боли и страха. Бледная мутнеющая пелена — или внезапная кровавая вспышка в глазах. Хрип в горле, запинающееся последнее слово, которое так и не удаётся выговорить. Последнее судорожное сгибание пальцев — попытка ухватиться за то, чего уже не удержать. Последний каскад жидкостей. Спазмы и дрожь — перед долгой неподвижностью. Как ни наградно казнить и видеть любой убийственный финал, лучше всего те, где работа максимально ручная. В последнее время, когда события несутся, как американские горки, обстоятельства вынуждали Калафаса обходиться одним только пистолетом и заканчивать быстро. Он выдвигает теорию: продвижение по игре идёт быстрее, когда убийства интимны и потому дают самый сильный кайф — удушение голыми руками, забивание до смерти кулаками или молотком, ножевые удары и резы, хорошее долгое удушение подушкой, проволочная удавка, приложенная с такой выверенной силой, чтобы жертва могла цепляться за ложную надежду мучительную минуту. Если Майкл Мейс — то самое победное убийство, к которому вела жизнь Калафаса, то, возможно, обездвиживающее огнестрельное ранение станет лишь прологом к более долгому и более увлекательному маленькому цирку боли и крови.

Подстёгнутый бенни, ставший драконом — пусть и только в собственном воображении, — с приапизмом, который может снять лишь оргазмическое насилие, Калафас выходит на подъездной двор перед величественной резиденцией. У ступеней, ведущих к террасе, стоит Bentley Картера Вудбайна — сокровище, символ абсолютной власти, к которому любая стоящая игра в конце концов и приводит, — окутанный сверхъестественным сиянием: луна выделяет его среди всего прочего.

Наверху, на втором этаже, окна тёмные, но внизу свет горит повсюду. Подходя к Bentley и собираясь остановиться возле него, чтобы ещё раз осмотреться, Калафас видит женщину у окна. Он шёл сюда, исходя из того, что Майкл Мейс бежит один — как и тогда, когда он вырвался из проекта «Исследования по совершенствованию внешности», и как он, похоже, всё ещё был менее суток назад, когда забрал у Вудбайна полмиллиона долларов. Калафас не знает эту женщину, не может представить, кто она и почему связала свою судьбу с Мейсом. Затем его изумление раздувается до растерянности, когда рядом с ней появляется мальчик. Похоже, они рассматривают какое-то маленькое устройство, которое она держит в руках. Потом шторы на окне опускаются — и они исчезают из виду.

Он приседает рядом с седаном, лихорадочно перебирая догадки. Вскоре он приходит к выводу, что неважно, кто эта женщина и мальчик. Это всего лишь один из тех внезапных поворотов, которые конструкторы игры закладывают, чтобы сломать игроков менее проницательных и менее приспособляемых, чем Калафас. У неё и у ребёнка не больше цели и смысла, чем у бамперов, ворот и ловчих ям на поле пинбольного автомата. Если здесь, в предпоследней главе повествования, ему нужно убить троих, чтобы забрать приз, — такая работа не превосходит его талантов.

Когда приапизм твердеет почти до боли, он воспринимает это не столько как вызов, сколько как награду. Ещё идя сюда от машины в эвкалиптовой роще, он сетовал на то, что в недавних убийствах не было близости. Теперь перед ним — сладкая возможность выйти из игры не просто победителем, а в состоянии долгого экстаза. Если бы сценарий этой низшей реальности писал он, всё кончилось бы именно так, и началось бы — другое, ещё более захватывающее. Сердце у него бешено колотится. Он весь в этом. Его разогнало.

Боевым ножом он прокалывает боковину переднего правого колеса. Затем повторяет эту диверсию на заднем правом.

Опустив все шторы на первом этаже, Нина и Джон вышли в гараж — искать, во что упаковать три миллиона долларов и замаскировать сокровище. Когда деньги окажутся в багажнике Range Rover, любой, кто заглянет в окно, их увидит. Решение — два больших термоизолированных холодильника для пикников, которые они принесли на кухню. Деньги, уже запаянные в пластик, можно уложить на дно каждого, а сверху накрыть алюминиевой фольгой. Взять лёд из кухонного ледогенератора, навалить его поверх фольги, добавить пиво и газировку из кладовой — и никто не догадается, что под напитками лежит состояние.

— Как можно быстрее, — торопит Майкл.

Он оставляет их заниматься этим. С AR-15 он патрулирует первый этаж, яростно думая и желая, чтобы Сингулярность заточила его ум, как обещали техновизионеры. У него три варианта — и ни один не хорош.

Рвануть на Range Rover. Если Калафас приедет уже после их отъезда, он, по крайней мере час-другой, не будет знать, на какой машине они ушли. Но если агент уже на месте, наблюдает за домом прямо сейчас и ждёт подходящего момента, он положит их ещё до того, как они доберутся до ворот в конце подъездной дорожки. Калафас не придёт сюда только с пистолетом. Наверняка у него будет что-то уровня AR-15 — возможно, переделанное под полностью автоматический огонь.

Либо Майкл может подняться на открытую террасу второго этажа с фасадной стороны дома. Нина ведёт Rover, Джон лежит на полу сзади. Она вылетает из гаража на скорости. В ту же секунду, когда Калафас выдаст себя, Майкл снимет его. Очевидная проблема в том, что агент выдаст себя, открыв огонь, — и, возможно, успеет убить Нину прежде, чем погибнет сам. Или допустим, Нина всё-таки уходит. Тогда она ждёт где-нибудь в безопасном месте. Майклу нужно найти и убить Калафаса, прежде чем он сможет позвонить ей и вызвать обратно, чтобы она его забрала. Майкл прикидывает: шансы умереть — минимум пятьдесят процентов. В таком случае Нина и Джон остаются одни. И хотя у них будут все эти деньги, у них нет способности влезать в государственные компьютеры и создавать себе новые личности.

Третий вариант — затаиться и ждать, пока Калафас сам войдёт в дом за ними. Нина поднимается наверх с Джоном и прячется где-нибудь. У неё есть пистолет — на случай, если всё пойдёт совсем плохо. Калафас заходит. Либо между ним и Майклом сразу происходит столкновение, либо они начинают выслеживать друг друга. Но, возможно, Калафас устанет ждать и по какой-то причине решит на этот раз не быть одиночкой — и вызовет подкрепление. Плюс есть ещё, наверное, двадцать способов, как этот сценарий может развалиться.