Озадаченный молчанием Алима и тем, что тот всё не отрывает взгляда от стодолларовой купюры, Джейсон говорит:

— Ты со мной вообще?

— Спидо, — говорит Алим. — Вернись, найди телефон — глянь, заработал ли. Не заработал — топай в город, звони Модину и Линкольну.

Спидо — крепкий маленький ублюдок, но он самый мелкий из всей банды и в этой движухе наименее полезен. К тому же из всех он легче всего сойдёт за пацанчика из церкви, у которого единственная банда — Бог и все Его ангелы. Девчонки думают, что он милый и смешной. Старушки смотрят на него — и им кажется, что он только тем и занят, что развозит еду тем, кто сам из дома не выходит. Большинство мужиков видят в нём старательного молодого работягу: до школы, поди, газеты разносит, поздним днём газоны косит, а по субботам на автомойке вкалывает.

— И запомни, — говорит Алим, — они притащат пластик и упаковочную ленту, так что мы сможем завернуть два буррито для Гектора Салазара.

Спидо ухмыляется.

— Передай Гектору еду навынос — на его дневной выход в море. Я пошёл, бро.

При всём этом мокрая купюра у них под ногами держит Алима как загипнотизированного, так что Джейсон спрашивает:

— Мы заходим или как?

— Дай минуту, — говорит Алим. — Я стратегию прикидываю.

Это ложь. События в яблоневом саду оставили первую — самую первую — тонкую трещину в уверенности Алима в себе. Стодолларовая купюра кажется ему дурным знаком — как картина с волком в фильме «Предзнаменование», который должен был получить продолжения, да только они перебили весь актёрский состав и истории не осталось, куда двигаться дальше. После того фильма он задумался: а вдруг в идее кармы и правда что-то есть, вдруг то дерьмо, которое ты делал другим, рано или поздно сделают тебе. Мысль пощекотала нервы день, может два — и он от неё отмахнулся. Но теперь эта стодолларовая купюра вернула воспоминания и напугала его.

Когда Алиму было семнадцать-восемнадцать, бандой руководил Тейтум Крайт — Тейтумом его не называл никто, все звали его Мамбой, а иногда Доктором Мамбой, все, кроме его отца, Уолтера Крайта, который презирал сына и звал его Тумтумом. Потом Уолтера укусила настоящая мамба — и он умер. Когда стали известны результаты вскрытия, коронер объявил причиной смерти укус гремучей змеи: во-первых, мамбы в Южной Калифорнии не водятся, а во-вторых, он понимал, что именно это и должен написать, чтобы с его одиннадцатилетней дочерью не случилось ничего ужасного. Мамба разглядел в Алиме парня с перспективой и начал готовить его к руководящей роли — для начала тайно назначив его топором в отделе кадров. Иногда качальщик жадничает и слишком часто лезет в товар, режет его слишком жёстко детским слабительным — пока не выходит пустышка. Или уполномоченный дилер находит свой источник и занижает отчёт по продажам. Или мула замечают на пирсе: он рыбачит бок о бок с известным агентом Управления по борьбе с наркотиками, DEA. Должно последовать увольнение. И вот юный Алим выстраивает себе образ тусовщика и компанейского парня. Никто из тех, кого он приглашает на разговор один на один, не подозревает, чем это закончится. Оставшись наедине, он открывает бутылку того, что, как он знает, предпочитает его цель, разливает и говорит, что передаёт слова Мамбы, который хочет выразить благодарность за хорошо сделанную работу. Со второй порцией, а иногда и с третьей, Алим рассыпается в похвалах, травит байки, смеётся вместе с гостем. Когда настроение на высоте, он достаёт три «кирпича» бенджаминов, обёрнутых пластиком: подарок от Мамбы, тридцать тысяч. Обречённый прекрасно знает, что натворил, но уверен, что ему это сошло с рук; он купается в похвалах и с восторгом принимает премию — и с каждой пачки денег на него смотрит Бен Франклин своими мудрыми и печальными глазами. Уже на выходе из комнаты Алим обнимает гостя за плечи, говорит, как высоко его ценят, — и в этот момент вгоняет стилет между рёбер и прямо в сердце. Дальше — его работа: одному перетащить тело в фургон; он может это сделать, потому что силён и у него есть нужное оборудование, включая гидравлическую тележку. Он ведёт фургон в похоронный дом, с которым у Мамбы есть договорённость. Тело кремируют. За три года, пока он был топором, он решает семь таких проблем — и начинает подниматься всё выше.

Теперь, после необъяснимых событий в яблоневом саду, измученный и растрёпанный, он видит стодолларовую купюру в этом невероятном месте — и она вытаскивает из памяти ту «топорную» работу, которую он с таким удовлетворением делал в поздние подростковые годы, и будит в нём что-то вроде суеверия. В фильмах жанра «Предзнаменования» эта огромная, одинокая площадь мёртвых деревьев и заброшенных зданий — место, где уродливый психопат в кожаной маске неостановим, как любой робот-терминатор.

Алим напоминает себе, что он не верит ни в знамения, ни в карму. Как старая собака, он встряхивается, пытаясь сбросить оцепенение, которое на него нашло. Он отрывает взгляд от денег и смотрит на корешей. Они собрались перед ним — привычные и в то же время почему-то странные, так, что он и сам не может объяснить. Он говорит:

— Хаким, Карлайл, обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь. Встанете — фонариком маякните. Джейсон, Куба и я — заходим отсюда, зачищаем. Нина вылезет со своей «тридцать восьмой» — не ведитесь. Постарайтесь просто прострелить сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил.

Майкла ведёт стилизованный компас, светящийся в правом верхнем углу поля зрения, — примерно так же, как боевые данные проецируются на лобовое стекло истребителя. Он торопится сквозь фаланги смертельно поражённых деревьев, которые стоят, как безликие тотемы какого-то племени, давно вымершего. Здесь, где трава не прижилась, земля раскисла и тянет к себе его ботинки, словно сама почва разумна и злобна и хочет утянуть его глубоко под землю и похоронить среди гниющих корней, которые когда-то гнали соки к бесчисленным ветвям сада.

Когда он проходит между двумя измождёнными деревьями и выходит в очередной ряд для сбора урожая, он едва не сталкивается с быстро движущейся фигурой, настолько плохо различимой в рассечённой дождём мгле, что это мог бы быть и мужчина, и женщина, может быть, подросток, хотя слишком высокий, чтобы быть Джоном или Ниной. Человек вздрагивает, чуть не падает на скользкий ковёр мёртвой травы, удерживается и, голосом мужским и незнакомым, произносит имя и вопрос:

— Орландо?

Кто бы это ни был, он не случайный прохожий, оказавшийся в яблоневом саду именно в эту ночь. Он из команды Алима, опытный убийца. Едва незнакомец успевает заговорить, Майкл перехватывает AR-15, разворачивая хват, делает последний шаг — и рубит прикладом по голове. Удар выходит плотный, и мужчина валится.

Майкл падает на колени ему на грудь, слышит тонкий хруст и взрывной выдох, но у того ещё хватает сил выгибаться и выворачиваться, тянуться обеими руками, пытаясь нащупать лицо напавшего. Отворачивая голову в сторону, чтобы защитить глаза, Майкл держит винтовку за ствол и цевьё, используя её как дробящий инструмент, — наваливается всем весом и силой на горло. Им владеет ужасное, первобытное отчаяние, рождённое не страхом за свою жизнь, а внутренним сожалением о том, что его довели до такой жестокости, — и всё же он не ослабевает, не имеет права ослабеть. Из незнакомца вырывается лишь бульканье, и, когда силы уходят, его руки опускаются на винтовку и находят руки Майкла. Он не цепляется за спасение, а будто прижимает ладони Майкла — словно эта схватка неожиданно обернулась сближением; прикосновение мягкое, умоляющее, мольба о милосердии, которого он, возможно, сам не дарил никому. Майкл давит даже после того, как обмякшие руки соскальзывают, — давит с благоразумным уважением к обману, который так часто бывает человеческим способом выжить. Когда наконец он поднимает винтовку с горла, единственный ответ — поднимающийся запах крови и рвоты, заполняющих рот, который складывается в беззвучный крик.