— Фелисия не сказала, что вы придёте.

Следует короткий разговор. Однако Дуранд пришёл не затем, чтобы слушать оправдания Гиффорда или его признание. Он расстёгивает молнию на плаще, будто собирается его снять, выхватывает пистолет со снотворным дротиком и попадает Гиффорду прямо в шею. Тот оседает без сознания. Калафас оттаскивает его в единственную каюту, где есть встроенные шкафчики, койка и одно кресло. Он усаживает Гиффорда в кресло. Оружейный сейф закреплён на перекладине каркаса койки; цифровой код — день рождения Гиффорда. Калафас достаёт пистолет, вставляет ствол Гиффорду в рот и сносит ему затылок. Пистолет он кладёт убитому на колени. АВБ позаботится, чтобы предстоящее расследование было поверхностным. В тот миг Калафас знает, что он — великан среди людей. У него хватает мужества и стойкости сделать всё, что от него потребуется, абсолютно всё; он предназначен для величия. В наш век, когда у большинства людей настолько мягкий хребет, что удивительно, как они вообще держатся прямо, редок тот, кто может по зову долга и без раскаяния убить своего брата.

Воспоминание не сладостное. Он не из тех, кто мог бы упиваться подобным воспоминанием. Он не социопат. Он всего лишь человек долга и реалист в отношении будущего, которое неизбежно лежит впереди. Скоро это уже не будет мир, где на первом месте семья, друзья и вера. Тот мир быстро уходит. Судьба человечества зависит от того, насколько жёстко мы ограничим свою преданность только системой, которая нас поддерживает, и решительными визионерами, которые поддерживают систему. Калафас не может упиваться таким воспоминанием, но он может испытывать глубокое удовлетворение от того факта, что убийство Гиффорда доказывает: его приверженность Новой истине полна и окончательна, и он не станет реакционером, который ищет хотя бы минутного утешения в старом, несовершенном прошлом.

Он отворачивает кресло от окна и снова переключает внимание на компьютер.

В каждом личном деле сотрудника в «Исследованиях по совершенствованию внешности» есть фотография — кроме одного. На первом экране файла директора службы безопасности, Майкла Мейса — без второго имени, — там, где должна быть фотография, пустое белое поле. Не проблема. У Департамента автотранспорта фотография есть.

Среди данных в деле указан номер водительского удостоверения Мейса. Дуранд Калафас, как старший агент АВБ, имеет полный и беспрепятственный доступ ко всем государственным компьютерным системам — федеральным, штатным и местным, — без необходимости получать судебный ордер или хотя бы подавать запрос по закону о свободе информации. Когда он защищает страну от внутренних угроз, Билль о правах ему не помеха. Он знает, что некоторые называют само АВБ главной внутренней угрозой Соединённым Штатам; разумеется, именно за теми, кто так говорит, агентство следит наиболее пристально. Теперь, используя компьютер в кабинете Саймона Бистури, чтобы через бэкдор проникнуть в систему калифорнийского Департамента автотранспорта, он вводит номер удостоверения из личного дела сотрудника — и приходит в замешательство, когда на экране появляются слова: НЕВЕРНЫЙ НОМЕР ПОВТОРИТЕ ВВОД. Калафас сверяется с делом Мейса и вводит номер ещё раз — с тем же результатом.

Когда он вводит имя Майкл Мейс, то получает два совпадения. У каждого есть второе имя. Майклу Дэвиду Мейсу восемьдесят четыре года. Майкл Морли Мейс, тридцати двух лет, — человек маленького роста, четыре фута два дюйма. Калафасу нужен сорокачетырёхлетний мужчина ростом шесть футов.

Чтобы попасть в этот проект, Мейс должен был получить высший уровень допуска от Министерства обороны США. В Минобороны никто не знает, что АВБ внедрило в их систему руткит, позволяющий старшим агентам рыскать по архивам всех видов вооружённых сил, оставаясь незамеченными, но, разумеется, армия и Конгресс входят в число институтов, за которыми нужно следить особенно пристально на предмет подрывных намерений. Файла на Майкла Мейса в системе Минобороны больше не существует.

Когда Разведывательное управление Министерства обороны проводило углублённую проверку Майкла Мейса для допуска, АВБ, ФБР, ЦРУ, АНБ и Министерство внутренней безопасности должны были узнать об этом и провести собственные исчерпывающие проверки его прошлого. У всех у них должны быть его фотографии.

Калафасу требуется ещё семьдесят пять минут, чтобы выяснить: ни одна из этих организаций больше не хранит у себя дело Мейса. Похоже, кто-то убрал всё подчистую.

Такой ливень мог бы гарантировать, что этот год в Калифорнии не будет засушливым. Буря — дело хорошее, её встречают с благодарностью, но Нина Дозьер даже из-за самой лёгкой мороси начинает тревожиться и чуть ли не по комнатам обходит дом, высматривая на потолке первые следы намокшего гипсокартона. Крыша старая, и когда она начнёт всерьёз сдавать, парой заплаток уже не отделаешься. Даже на таком маленьком доме, как у неё, новая крыша — это дорого. Но сейчас она не думает ни о протечках, ни о возможном ущербе от воды. Имея при себе четыреста тысяч долларов, чтобы начать новую жизнь, она может смотреть на бурю так же, как на неё смотрят люди в Беверли-Хиллз, — просто как на перемену погоды.

Поскольку они с Джоном ездили в Диснейленд на три дня отмечать его десятый день рождения, чемодан у него есть уже три года. Все его вещи в одну сумку не влезут, поэтому Нина приготовила ещё две архивные коробки, в которых хранит рабочие документы. Помогая сыну начать собираться, она выходит из его спальни и по короткому коридору проходит в гостиную, направляясь на кухню.

В кресле, закинув кроссовки Common Projects на пуф, сидит Алим Саттер.

— Девочка, а ты всё ещё прям чертовски свежа.

Она замирает, слегка качнувшись на каблуках, будто налетела на стеклянную дверь.

— Время на тебя не действует. Как это ты всё такая же спелая, как раньше?

Нина молчит. Она думает о пистолете, закреплённом на раме кровати в её комнате.

— Я не к тебе пришёл, да вот увидел тебя вблизи — и, чёрт, старое чувство как нахлынет.

— Уходи.

— А мне больше некуда идти.

Он опускает ноги с пуфа, но из кресла не встаёт — расслабленный, наглый.

— Раньше-то ты больше всего любила прокатиться на машине Алима. Мне, вообще, школьницы больше по вкусу, но если захочешь ещё разок — тебе и четвертака не надо.

— Ты мерзкая свинья.

Он мягко смеётся, тепло, но глаза выдают, что это только притворство.

— А огонёк в тебе всегда был.

— Это мой дом.

— Дрянная конура для ребёнка.

— Я сказала тебе убираться.

— Ты сказала «уходи». Спроси любого адвоката — он тебе объяснит: неточно сказала, значит, не приказала. Хочешь по закону — формулируй как надо. Я много права выучил с тех времён, когда ты моего пацана вынашивала.

— Пошёл на хер, Алим.

Он поднимается с кресла и потягивается нарочито широко, раскинув руки, будто его распяли, перекатывает головой, разминая шею. Зевает.

— Вот что ты сейчас сделала — это подорвала свой статус жертвы. Каждое слово, что ты говоришь, тебе надо думать: а не ссышь ли ты им на свой драгоценный статус жертвы. Красивая девка заговорила грязно — мужик может решить, что она к нему подкатывает, а тогда то, что он сделает, уже не считается преступлением.

— Я вызываю полицию.

В голосе у него насмешка.

— И зачем тебе это, вместо того чтобы просто со мной расстаться? У нас же красиво всё, как ты мои нужды знаешь, а я твои, как мы друг друга удовлетворяем, как наш старый огонь снова горит. Но, эй, если ты тут гормоны включишь, скажешь мне катиться, — у меня к тебе столько уважения, детка, что я уйду, без вопросов. Р-Е-С-П-Е-К-Т.

В доме тепло, а Нину пробирает холод — до плоти, до костей. Холодно, но она держится. Не даст ему удовольствия увидеть, что она дрожит.

— Твой бред меня не пугает.

Он изображает недоумение.

— Бред? В любви ничего бредового нет, детка. Это любовь мир вертит.