* * *

Чувство правильных архитектурных пропорций — такое, каким Калафас давно обладает, — имеет огромную ценность.

Например, размеры внутреннего пространства гроба нужно подгонять разными материалами и приёмами так, чтобы тихий и уважаемый гость выглядел наиболее выигрышно. Невысокий, худощавый человек не должен казаться эльфийски миниатюрным и комичным только потому, что лежит в окружении пустоты со всех сторон. Формованные одеяла могут заполнить эти пустоты, а скрыть их помогут отрезы сатина с мягким блеском — намёком на красоту и умиротворённость следующей жизни, куда ушёл покойник. Точно так же толстый человек не должен выглядеть так, будто его запихнули в слишком тесный ящик — словно колбасу в оболочку.

В похоронном доме с залами идеальных пропорций комната для прощания — прямоугольная, так что гроб стоит на возвышении у более короткой стены, той, что дальше от двери. По обе стороны катафалка достаточно места, чтобы многоярусно разместить цветочные композиции. Подход к покойнику должен оставлять просторную открытую зону, где родные и друзья собираются, чтобы выразить скорбь и сочувствие; вдоль обеих длинных стен стоят складные стулья.

Если такая комната правильно пропорционирована, любопытный ребёнок — лет пяти-шести — может спуститься из жилых помещений наверху, в полной темноте войти, закрыть за собой дверь и с уверенностью подойти к тихому и уважаемому гостю: он ни с чем не столкнётся и будет точно знать, сколько шагов отделяет его от гроба, стоящего на помосте. В этом низком катафалке есть скрытая выдвижная ступенька — она нужна невысокому сотруднику, чтобы дотянуться через покойника и внести последние поправки в покрывало или другую постельную отделку; и мальчик, который знает об этой хитрости, даже в слепящей темноте способен подойти вплотную к тихому и уважаемому гостю, которому утром предстоит стать центром событий. Более того, он может подойти так близко, что сумеет прошептать в ближнее ухо покойника и поделиться секретами. Если в гробу лежит красивая женщина, мальчик может поцеловать два пальца и — даже в кромешной тьме — точно приложить их к её губам, а потом к своим, на случай, если она принцесса и её можно оживить. Он навещает только тех, кто умер молодым или в среднем возрасте. Он понял: очень старые мертвецы пугают — они кажутся такими… всезнающими.

Здесь, в доме Чандры, в амфетаминной эйфории, в упоительной ярости Калафас стоит под люком, ухмыляясь и переминаясь с ноги на ногу, — прокручивает в голове всё, что знает об архитектуре этого жилища: он подошёл к дому и обошёл его кругом, чтобы найти чёрный вход в гараж. Первый этаж заметно больше второго. По уклону крыши видно, что чердак тянется над всем верхним уровнем. Люк расположен не по центру, а ближе к восточному концу строения. Поскольку Мейс захочет оборонять единственный вход в это высокое убежище, он, скорее всего, останется как можно ближе к люку — насколько это вообще безопасно, — хотя может отправить женщину и мальчика в дальний конец чердака. Вместе они или порознь, но укроются в углах: инстинкт велит защищать спину, а Мейс достаточно умён, чтобы понимать — угловые стойки с примыкающим там каркасом и кладкой дают лучшую защиту от огня.

Двигаясь к двери в правой стороне коридора, он бормочет так тихо, что едва слышит собственный голос.

— Ты мёртв, а я — нет. Ты мёртв, а я — нет.

В раннем детстве он шептал эти слова на ухо тихим и уважаемым гостям в их гробах. Тогда эта насмешка его успокаивала; теперь она его возбуждает — мантра для всякого, кто, по мнению Калафаса, благоразумно верит лишь в самого себя.

Входя в комнату в юго-западном углу дома, где окна, залитые лунным светом, окрашивают пространство зеленью, он слышит голос, будто бы доносящийся сверху. Большинство слов заглушено, а остальные складываются в странное утверждение:

— …вы… подъедем… ваши показания.

* * *

Едва смягчённая лунным светом, тьма сгустилась вокруг притихшего пикапа.

— Полевые испытания должны проводить на военной базе, — говорит Хуан, едва роботы скрываются из виду.

— Это не военная земля, — говорит Уолтер.

— И тот звонок — не звонок, — говорит Хуан.

— Он даже не прозвонил, — говорит Уолтер. — Как будто сообщение нам просто передали лучом.

— Лучом, — соглашается Хуан.

— Инопланетные технологии, — заключает Уолтер.

— Чёрт, нас газлайтили, — говорит Хуан, заводя двигатель и включая фары.

— Ну да, инопланетяне. Точно.

— Сукины дети, — заявляет Уолтер.

— Одного я терпеть не могу, — говорит Хуан.

Уолтер понимает, о чём он.

— Лгунов.

Разгоняясь к гребню холма, где исчезли роботы, Хуан говорит:

— К чёрту всех лгунов — откуда бы они ни были.

— Педаль в пол.

— Жму.

— Мы от них недалеко отстали.

— Это история, — говорит Хуан.

Пикап пушечным ядром срывается с вершины холма и летит по следующему склону со скоростью больше пятидесяти миль в час — раскачиваясь и подпрыгивая на бугристой земле, выбрасывая комья грунта и пучки дикого сухостоя; топливный бак и трансмиссию спасает то, что Ford приподнят на огромных шинах. Внизу, с конечностями, бегущими и переливающимися в лунном свете, порождения другой планеты сворачивают влево, в узкую долину, и берут курс на восток. Хуан ведёт по диагонали, спускаясь, — быстро сокращает расстояние до инопланетных машин.

— Таранить будешь? — спрашивает Уолтер.

— Просто перережу им путь, — говорит Хуан.

— Не дать им уйти к материнскому кораблю.

— Надо бы позвонить диспетчеру шерифа, — говорит Хуан.

Уолтер выдёргивает телефон из держателя WeatherTech.

— Твою мать!

И роняет его на пол.

— Горячий, как будто из духовки.

— Ублюдки, — говорит Хуан. — Используй свой телефон.

— Я его не взял.

Они уже в узкой долине, на параллельном курсе со спринтующими роботами.

— Может, у них оружие есть, — говорит Уолтер.

— Я не отступлю, — заявляет Хуан.

— Я тоже. Я так, к слову.

Они быстро выходят вперёд. Уолтер видит в боковом зеркале, как те остаются позади всё дальше.

— Они курс не меняют.

— Вижу этих ублюдков, — говорит Хуан, переводя взгляд то вперёд, то в зеркало заднего вида.

Им уже десять лет как за пределами пенсионного возраста — и они жалеют, что вообще подписались на покой и отдых, давно свыкшись с мыслью, что жизнь больше не подбросит им нового, настоящего возбуждения, что дальше — только кресла-качалки на веранде, прогулки в парке и всякая дребедень «видел то-сё?» на одном стриминге или другом, пока их не шарахнет инфарктом или инсультом — или пока они не окажутся в хосписе на последний месяц. Этот близкий контакт — дар, чудо; может быть, шанс предупредить мир о грядущем вторжении — и сорвать его. Они снова молодые — чёрт, да они снова мальчишки — полные восторга и безрассудной отваги.

Когда Хуан создаёт достаточный отрыв, он так же резко и ловко, как любой каскадёр в кино, закладывает разворот и бьёт по тормозам. Роботы, бегущие навстречу, вспыхивают в свете фар, останавливаются — и снова встают на задние конечности.

Схватка.

* * *

Ночь стала путешествием из одной тьмы в другую: каждая кажется абсолютной — пока следующая не оказывается ещё темнее; и тогда рождается суеверный ужас, будто неизбежный пункт назначения — вечная, беспросветная бездна, всего в каких-то минутах отсюда.

Нина не уверена, что чердак — самое безопасное место. Они отказались от любых других вариантов — разве что отсюда есть выход на крышу. А с крыши?

Несмотря на тревогу, она без колебаний выполняла указания Майкла, полностью ему доверяя. В годы до смерти родителей она научилась доверять им безоговорочно. Однако, как и у Джона, её уверенность в Майкле — больше, чем безусловное доверие. Это убеждённость — и не просто убеждённость, основанная на личных наблюдениях, но убеждённость сердца; её опора на этого человека — вопрос веры. То, что так должно быть, при том что она знает его столь недолго, удивляет, но не тревожит её. Несмотря на странную силу, дарованную Майклу, он смирен. В нём есть что-то от человека, который много лет терпел много страданий и много потерь. Но если его утраты и обернулись устойчивой печалью, то его меланхолия — скорее отмель, чем бездна. Он не печальный и не озлобленный человек; он — полная противоположность этому. По опыту Нины, подлинная любовь — если не между матерью и ребёнком — не расцветает так быстро, как роза из бутона в полный цветок; для неё нужны годы. И всё же её вера в Майкла — это такая тоска души, что она пришла к любви. Она не понимает, почему они здесь, на чердаке, не знает, что он имеет в виду, когда настаивает, что кавалерия уже в пути, — но для объяснений будет время, когда угроза минует и их безопасность будет обеспечена. Вера и любовь — источник надежды, которая рождает мужество и не оставляет места сомнению.