Она постучала ноготками по алому мрамору рукомойного столика. Закатила глаза, подведённые дерзкими стрелками.

— А тут какая-то мымра вылезла, понимаешь? Ни рожи, ни кожи! Ей лет тридцать, клянусь! Старуха совсем. И прикид, как будто на помойке себя нашла… А Ужасный как увидел, так сразу: моя! Хочу.

Она всхлипнула.

— Я не знаю, что делать! Я не знаю, что мне теперь делать! В смысле «убиться о стену»? Что ты имеешь в виду?

Мне стало не по себе. Она же сейчас не о Юльси, да? Потому что понравиться Ужасному это слишком ужасно.

— Ты не понимаешь! — взвизгнула пострадавшая экскортница. — У меня братик маленький в больнице, мать в сумасшедшем доме, чухуахуа обросла и стричь нужно срочно! Мне деньги нужны прямо сейчас! Кто мне даст столько, кроме Ужасного? Не поняла, откуда мне взять? Какой банк? В смысле заработать? Иди ты, знаешь куда⁈

Девица отключила телефон, сползла по стеночке и разрыдалась, размазывая тушь по щекам.

— Откуда ты вообще взялась, моль треклятая⁈ — простенала, вытащила платочек и шумно высморкалась.

Я аккуратно и бесшумно пробежала мимо, едва касаясь пола всеми восемью лапками. Выскочила за дверь, перевела дыхание и метаморфнулась обратно. Скажите, что это сейчас не про Юльси было. Пожалуйста.

В зале всё было по-прежнему: нечисть отплясывала, вампир сосал своё пойло, только осьминавров уже сменили отдохнувшие после ночи эльфийки. И ещё среди танцующих не было Юльси.

Ой, мамочки! А ведь так всё хорошо начиналось!

Ужасный сидел за столиком вип-комнаты на внутреннем балконе второго этажа, невидимый из зала, наблюдал за танцующими осьминаврами и откровенно скучал. Он искренне не понимал смысла мужского стриптиза. Одно дело — женщины. Всякие там ямочки и выпуклости приятные для рук и глаза, и другое — мужики. «На завод бы вас, — думал угрюмо. — Или на шахту. Там бы свои трицепсы показывали».

Внизу, словно тёмное море, кипел танцпол. Девицы всех рас крутили жопами перед самцами, те не отставали в демонстрации тел. Стекло и бетон не очень-то приглушали рёв буйной музыки. Даже бокалы на низком столике тихонько позвякивали.

А хотелось — тишины. Сесть с удочкой на берегу Евны, где-нибудь… в пригороде. Рвануть куда-нибудь в сторону Орехограда. И порыбачить. Плотва там всякая… пивко. С воблушкой. И тишина-а-а. Только пичужки какие-нибудь чирикают любовно. И комарики звенят.

Но положение обязывало. Ужасного называли Тёмным императором, он был главой клана Дерзких Утырков, самого грозного из мафиозных кланов столицы. Пацаны бы не поняли, если бы днюху вожак отпраздновал не на пафосе. Вот и приходилось гулять как положено, по канонам широкой бандичьей души. По понятиям. И девок трахать каждые четыре часа, иначе — засмеют. Решат, что всё, вожак стал слаб. Даже с бабами не справляется.

Те приходили — всякие — глазки закатывали, юбочки мяли, строили невинность, но он-то видел: глазки блестят. Из-под пышных, точно опахала, ресниц бегло оглядывают татуировки, покрывшие единым узором всю смуглую кожу, испещрённую шрамами, бугрящуюся мускулы, чёткую щетину, бобрик жёстких, седеющих волос.

Ужасному было за сорокет. Хорошо за сорокет, а оборотни не драконы, стареют по-человечески быстро. После первой же девки — вертлявой и остроухой — тёмному императору захотелось борща и отдохнуть, поваляться в гамаке или поплавать в бассейне, но пришлось требовать следующую. Так ведь ещё и — по статусу — девственницу. Опытная баба сама бы всё сделала что нужно, а он бы просто полежал, а так приходилось разыгрывать все эти танцы с бубнами с недотрогой, вместо того, чтобы быстренько отделаться от работы.

Второй оказалась русалка. Специально для торжества хвостатая оножилась. Ужасный знал, что, меняя ноги на хвост, водяные девы снова становятся девственницами — такая уж у них конституция. Но девица всё равно нелепо мялась, всхлипывала, сюсюкала что-то про какого-то там брата в реанимации. У них у всех обязательно кто-то был в реанимации. То брат, то тётка, заменившая мать, то ребёнок. Как наличие сына или дочки влияло на девственность Ужасный давно не уточнял.

«Столько бабла утекает в никуда», — грустил оборотень, нехотя натягивая светлые волосы, и девица понятливо прогибалась.

— Ах, ох, — выкрикивала она вполне убедительно, но отчего-то Ужасному чудилась в её завываниях какая-то фальшь.

— А ещё я приват могу станцевать, — выдохнула русалка, поднимаясь с колен, когда он, наконец, сделал дело. — За дополнительную плату, конечно. Я никогда никому его не танцевала! Только дома перед зеркалом. Просто, для души. Но для вас…

Он хмыкнул. Ну да, ну да. Для души. Чьей только, вопрос.

— Иди давай. Вон, та пачка секариков твоя.

Ты бы, милая, Осенина, что ли, почитала. Душевное там, про хулигана, про собаку. Задолбал этот ваш приват.

Когда-то, когда Ужасный носил совсем иное имя и был тоненьким мальчиком-щенком, мама отдала его на скрипку. Но однажды в тёмном переулке на юное дарование, возвращающееся с императорского концерта, где его божественное исполнение Бибальда растрогало самого монарха, напали какие-то отморозки, сломали скрипочку, разбили очки, отобрали вручённую сами Величеством Золотую Ноту, и Пусенька, с трудом поднявшись из грязи, кряхтя и хлюпая кровавыми соплями, дал себе слово стать сильным. Научиться драться, чтобы давать вот таким борзым сдачи, чтобы мочить их, где ни попадя, чтобы самому ломать чужие скрипочки и отбирать то, что понравится.

Слово он сдержал.

Но кто бы мог подумать, что теперь, когда его зовут Ужасным, и перед ним бледнеют даже тролли, стараясь притвориться мелкими камушками, он не может посетить императорскую консерваторию! Потому что по статусу не положено — пацаны не поймут.

Уже утром, когда измученный Ужасный, внутренне содрогаясь, поджидал третью девицу, взгляд его неожиданно упал на худенькую человеческую девчушку, танцующую в толпе так, как будто вокруг никого не было. Она просто покачивалась, всплёскивала руками, кружилась, запрокинув голову. Сразу видно: не умеет. Пьяная, вероятно. Но что-то было в этом нелепом, неумелом танце такое. Честное, что ли. Искренне.

Ужасный долго-долго наблюдал за человечкой, и на душе делалось как-то… уютнее.

— Ах, ах! Нет, пожалуйста! — заныл от двери голос очередной девицы. — Я вас так боюсь! У вас такой тяжёлый, такой сгибающий взгляд!

Оборотень оглянулся. Высокая, нужных пропорций. Рыжеватая (или как там эта масть у них называется). Позади угрюмо высились два его амбала. Девица привычно заломила руки:

— Если бы не мой брат в реанимации…

— Проваливай, — рявкнул Ужасный.

— И чихуахуа не… что?

Она запнулась и вытаращилась на него.

— Дайте ей сотню, пусть брату яблок купит. И дует в больницу. Там, небось, малой заждался.

Медведоборотень прошёл, забрал купюру и сунул рыжуле.

— Но… но подождите! — взвизгнула та. — Что значит «дует»? Мы договаривались, что… Подождите!

Но верный телохранитель уже подхватил девицу за шиворот и потащил прочь.

— Вон ту хочу, — выдохнул Ужасный, ткнув пальцем в стекло. — Моя.

Юльси казалось, что она где-то в лесу: шумят берёзки (или что там ещё в лесу растёт? За всеми делами и хлопотами, ей как-то ни разу не удалось выбраться за город), поют птички, колышутся травы. Она плакала, буквально утопала в слезах, но с каждой слезинкой душа словно очищалась от чего-то тяжёлого, застарелого.

И тут вдруг на её плечо легла рука, да так, что коленки подогнулись, и Юльси разом выпрыгнула из алкогольного дурмана. Вытаращилась на квадратную челюсть тролля, выступающую вперёд настолько, что лица за ней и видно не было (девушка смотрела снизу вверх).

— Следуй за мной, — велел бугай.

— Это действительно необходимо? — робко усомнилась Юльси. — Может быть, вам кто-то другой лучше поможет? Я не являюсь специалистом по троллям и…