— Давай-давай, — проворчал сварливо, — поторапливайся. Отец не хватится?

— Не. Он думает, что я к другану заглянул. До утра время есть.

— При чём здесь ты? Её не хватится?

Её?

Кого? О чём речь? Я дёрнула плечом:

— Не.

Лаконичность ответов — наше всё. Никогда не надо вдаваться в лишние подробности, если ты не уверен, о чём говорит твой собеседник.

— Ты её подменил? — продолжал допытываться Обносский. — Думаешь, он не увидит подделки?

Я проглотила ложку вонючей жижи, которая у гоблина именовалась супом и сделала вид, что ем. Подделка, подделка… Уж не о картине ли Драфаэля они? Но… зачем им картина? То есть понятно: дорого, шедевр, но… Тут же явно речь не о цене? Ведь когда-то Топор уже продал её…

Что-то тут было большее. И что-то, завязанное на замке.

Решившись, я пошла ва-банк:

— Подделку он, конечно, заметит, но копия «Маманьки» сделана отлично, а вглядываться раньше, чем пересечёт границу, папаня не станет.

И замерла. Что, если я ошиблась? Как-то сразу вспомнилось про динамит и… И те трупы нравников, которые сопровождали поезд, и которых замазывали квадратиками по всем каналам визора…

Гоблин пригладил седые волосы.

— Жри давай. Надо торопиться. Наверняка ночью он уже вернётся. Мы должны успеть раньше. Не знаешь, почему он от замка-то отказался?

Я проглотила ещё одну ложку.

Итак, картина. Дело в ней. А торопиться — куда? Ехать перепродать? Но… Нет, это как-то слишком просто. Глупо как-то…

— Не знаю, — буркнула я и проглотила ещё ложку.

Что может связывать картину макаронника и замок вампира? Что? Зачем анархисту шедевр живописи?

— Долго ты, — сердито заметил Обносский. — Давай быстрее. Ну или давай её сюда, а сам ешь сколько хочешь.

— Э-э, нет. Я, конечно, доверяю товарищам, но не настолько, чтобы позволить себя кинуть, — зло рассмеялась я.

— Ты дебил? — угрюмо уточнил гоблин.

— Был бы дебилом, отдал бы картину вам. Ничего. Подождёте, пока поем. Дольше ждали.

Глаза гоблина полыхнули жёлтым. Злится. Реально хотел кинуть? Но Обносский тотчас сладенько улыбнулся:

— Русик, ты реально дебил. Мне всё равно нужен напарник: фонарь подержать, верёвку кинуть. Да и стар я уже, чтобы по развалинам лазить в одиночку.

По развалинам? То есть… картина нужна для того, чтобы лазить по развалинам? Замка, надо полагать… И я вдруг вспомнила: «Готов оплатить ваши услуги золотом» и… про подсвечник. Каким золотом со мной собирался расплачиваться Боэсхий, когда только-только заговорил о найме? Ведь то, золото восемнадцатого века, всё растащили и разворовали, а из прошлого достать ничего невозможно…

… если только…

Если только братики заранее не организовали себе сокровищницу. То есть, речь о кладе? Если где-то в подвалах имеется нечто подобное, то это разом всё объясняет. Не только интерес графа Андруша, но и навязчивые желания самого Топора.

Кроме одного: при чём здесь картина? Да ещё и не арусского, а макаронного художника?

Я открыла было рот, чтобы задать очередной наводящий вопрос, как вдруг почувствовала, что… худею. И уменьшаюсь в росте. И… и… мамочки! Я стремительно теряю внешность Руслана!

Попыталась вернуть её обратно. Вот этот вот прямой аккуратный нос, тёмные красивые брови и широкие плечи и… Но внешность слезала меня столь же стремительно, как обгоревшая кожа с утомителя пляжа.

Ещё пара минут, и я перестану быть Русланом. Что мне подмешали⁈

Я вскочила, схватилась за живот:

— Мне в туалет!

И бросилась на лестницу.

— Стоять! — завопил Обносский, с неожиданной резвостью выбегая следом. — Эй, козлы, хватайте его! Её… вот это вот!

Лестница была узкой, лестница была загаженной, но это полбеды — беда заключалась в сатирах, выбежавших на площадки и растопыривших мохнатые руки. Я попыталась стать сатиром. Не получается! Мой метаморфизм! Куда вы его, сволочи козявчатые, дели⁈

Я обернулась к Обносскому, на мгновенье замерев, потрясла кулаком:

— Коммуналку! Коммуналку, сволочь, хотя бы не повышай! — глянула на угрюмых сатиров и завопила: — Братья! Да что ж это делается-то⁈ По сто секариков за киловатт⁈ Да как мы козлят-то прокормим? А тепло? Вы видели квитанции за отопление⁈ Какое, к ёжикам, летнее отопление⁈ И трубы, трубы ржавые, а за воду мы платим, словно она из скважины серебряной! Да сколько ж можно это терпеть⁈

— Сто секариков за киловатт? — ахнул кто-то.

Обносский топнул ножкой и завизжал:

— Она вам зубы заговаривает! Хватайте…

Но я нырнула за широкие плечи детей природы и завопила ещё громче и жалобнее:

— Крыша течёт, на стенах — трещины, а он квартплату увеличивает! Одно слово — гоблин и есть! В три раза увеличил! Да что ж это делается-то, а?

— В три? — заахали вокруг.

Бородатые лица вытянулись, глаза с горизонтальными зрачками расширились.

— Она врёт! — почти завизжал Обноссский, но я продолжала рыдать:

— Куда мне с пятью детьми поддаться? Сатиры добрые! Что ж делается-то!

— Какое отопление? — нервно переспросил сатир слева от меня. — Его же не было? Холодно, как в Карлсонии, а отопления не было!

— Я чуть не околел этой ночью, — согласился и другой.

Вокруг заблеяли.

— Эй, хозяин, так не пойдёт!

Они двинулись на гоблина, наставляя рога. Я подхватила спадающие джинсы и продолжила бег вниз, подвывая про детей и тарифы. Но и Топор не лягушачьей был смазки:

— Тому, кто поймает эту девчонку, прощу коммуналку за полго… за месяц! — услышала я уже на первом этаже.

Плечом с разбега шарахнула в дверь, выскочила на улицу, и тут мир резко закружился. Меня скрутило и вырвало. Всё залил красно-зелёный свет. Я попыталась бежать, но упала на колени.

Ох ты ж!

Топот копыт неумолимо приближался, как конная лава, как… Голову, невыносимо тяжёлую, будто начинили динамитом и запалили шнур.

Мне не уйти.

И Бося не поможет — только-только начинало вечереть, и солнце безжалостно лупило лучами по глазам.

— Я первый! — завопил кто-то безумно гремящим голосом. — Я её схватил!

Сатиры начали спорить, а потом и драться за право первому схватить беглянку, за которую хозяин пообещал награду. Я встала на четвереньки и поползла. Конечно, так я далеко не уйду, но…

Внезапно нестерпимое солнце закрыла стена слева. Огромная, чёрная, лакированная. Единорог? Единорог! Дверь открылась.

— Аглая Найдёновна, вам помочь? — весело уточнил низкий приятный голос. — Или агентство услуг метаморфа «А в пятак» пока не заинтересовано в пополнении штатов?

— Помогите, — прохрипела я.

Цесарио (а это был он) перегнулся через сиденье, схватил меня за шиворот рукой в перчатке и зашвырнул в салон. Вопль и топот копыт оповестил нас, что мимо сатиров этот кульбит судьбы не прошёл, но «Единорог» уже мчал, сотрясаясь на гребёнке.

Я заставила себя пристегнуться. Мутило просто ужасно. В салоне оказалось тепло и прохладно.

— Откуда вы взялись днём? — прохрипела я, мучаясь от спазмов.

Цесарио обернулся. Блеснули солнцезащитные очки.

— Тонировка на стёклах, подземный паркинг — все эти изобретения проплачены дикими вампирами, разве вы не знали? Очень удобно иметь маленький кусочек ночи днём. Водички?

— Да. И угля. Кажется, меня отравили.

Он нажал на какую-то кнопку, бардачок передо мной открылся. Там оказалась бутылочка и аптечка. Я жадно проглотила целую пластину активированного угля и запила.

— Лучше?

— Немного.

Но, попытавшись переметаморфнуться, я тотчас поняла: нет. Схватилась за лицо, дёрнула нос, губы, подёргала себя за мочки ушей.

— Что он со мной сделал⁈ Что это⁈

Я закричала, вонзила ногти с раскрошившимся шеллаком в ладони. Я больше не метаморф⁈ Но как же… но… Нет! Только это не это! Желудок умолк, придавленный волной истерики.

— Останови тачку! — завопила я, задёргала дверную ручку. — Останови! Я его убью!