— Кровать бы сюда, матрас, одеяло и подушку, — взгрустнула я, косясь на пыльное кресло, когда-то бывшее мягким. Ну, до того, как его активно полюбили мыши.

— Кровати у меня нет, матраса и подушки — тоже. А одеяло я вам положил, — жизнерадостно отозвался лучший эльфоорчёнок на свете.

Я вытащила из сумки шерстяное одеяло, термос, контейнеры с едой, кусок сала, спички, мужскую одежду, аптечку и кирпич. Уставилась на него.

— На удачу, — прошептал смущённый Хойр.

Я хмыкнула. Ну ладно.

— Давай спать. Завтра со всем разберёмся.

— И жрать, — поддержал он моё предложение. — Жрать просто ужас как хочется!

Обе мечты мы выполнили со всей тщательностью истинных перфекционистов.

Проснулась я от холода. И оттого, что заболели кости. Открыла глаза и при свете луны обнаружила, что Хойр заныкал одеяло и обернулся в него несколько раз. Ну даёт! У меня и в приюте-то не могли отобрать одеяло, даже когда я говорить ещё не умела. Как это у него получилось?

Я встала. Может, тут есть какие-то… ну, шторы, например? Гобелены? Ковры? Что-то, во что можно завернуться? И что-то, что можно подложить под себя на пол. Уж очень неприятно спать на паркете! Я поспешно переоделась в костюм эльфа, папеньки моего спутника, вернув себе обычный вид. Потянула дверцу за латунную ручку, уперевшись пятками, и та неожиданно легко и бесшумно открылась.

В коридоре горел мягкий трепещущий свет. Свечи? Это что, у Боэсхия совесть проснулась, и он решил всё-таки позаботиться об удобстве гостей? Я пошла вперёд, разглядывая коридор, ставший неожиданно незнакомым. Золотисто-жёлтый шёлк, расшитый райскими цветами и птицами, на стенах, светлые восковые свечи в латунных бра. Под ногами — паркет, начищенный до зеркального сияния, над головой — тонкая лепнина сводов и хрустальные люстры. И — ни малейшего следа запустения.

Откуда-то снизу до меня донёсся жизнерадостный смех, приглушённый толщиной перекрытий. Это что, мой кровосос умеет смеяться? Да нет, вроде бы смех… женский?

Мне стало просто ужас как любопытно, тем более что почти тотчас заиграла нежная музыка. У нас в замке гости, а нас забыли пригласить на званый ужин? Впрочем, может, туда и не стоит ходить? Мало ли кто там в качестве блюда. Хотя… Боэсхий же сказал, что он один в замке. И потом, если бы это было опасно, он наверняка бы предупредил, чтобы мы никуда ночью не выходили.

Эх, когда-нибудь любопытство меня погубит!

Слева на просторную мраморную лестницу вели двери из чёрного лакированного дерева с золотыми узорами, изображавшими чайных мудрецов. Звуки доносились оттуда. Ладно, взгляну только одним глазком. И с этой мыслью я принялась спускаться по широким ступенькам. В пролёте между первым и вторым этажами, глянула в окно и увидела тот самый розовый скверик, с фонтаном. На скамейке сидел Боэсхий и играл на флейте. Милота!

Но если хозяин наслаждается одиночеством, то кто тогда смётся в его замке? Я решительно спустилась и вошла в анфиладу залов. Ярко-освещённых, сверкающих зеркалами, шелками, позолотой, расписанных чувственными розовощёкими богами и богинями, и озарённым светом множества свечей. А нас поместили в какой-то трущёбе!

— Ну я же не виновата, что он такой бука! — зазвенел жизнерадостный женский голосок. — Как можно быть таким занудой, папенька⁈ Ах скажите, скажите мне, я этого не понимаю!

— Лайси, милая, нельзя так говорить о будущем супруге! Доченька, а если он услышит?

Я подходила всё ближе, и голоса становились чётче и громче, а музыка — веселее. И наконец моим глазам предстала гостиная, богато убраная, со всякими креслицами и диванчиками на ножках — львиных лапах.

В гостиной находилось пять человек: две дамы в высоких париках, уложенных самым причудливым образом, в комически пышных юбках, таких, когда женщина в дверь могла войти только боком, и напоминающих широченную вешалку для тканей. В корсетах, так зверски сжимающих их талии, что я боялась представить, какого там, внутри, находиться их кишочкам. Двое мужчин в парчовых камзолах, напоминающих тот, в котором ходил Боэсхий, в шёлковых штанах до колена, перевязанных атласными лентами, в туфлях с пряжками. И тоже в париках, только попроще, чем у женщин. На затылке волосы были собраны в косички. И девушка, совсем юная. Её юбка не пугала своей шириной, а платье смотрелось даже миленько: нежно-голубое. И парика не было: золотистые волосы лежали более естественным образом. Дамы сидели в креслицах, один из кавалеров подпирал двери на балкон, другой восседал за круглым столиком и тасовал игральные карты.

— Я не выйду за него замуж, — капризничала девушка, мило хлопая глазками. — Не выйду! А если уж так надо за кого-то выходить, так выдайте меня замуж за Цесария! Он такой душка!

Кажется, она начинала злиться.

Сколько ж ей лет? Пятнадцать? Да нет, явно меньше. Совсем ребёнок. Я замерла за раскрытыми дверями, силясь понять, что вообще происходит и откуда здесь взялись все эти люди.

— Лайси! — голос дамы в малиновом посуровел.

Впрочем, малиновым у неё было только верхнее платье, под ним играло серебром расшитое нижнее.

— Дочь моя, ты позоришь меня перед фон Быборгами.

То есть, Боэсхий солгал, и его родственники всё же живут в замке? Я затаила дыхание. Юная невеста разалелась:

— Но маменька! Зачем меня отдавать за того, кто не мил моему сердцу? Если…

— Фунахрий, — маменька обернулась в сторону играющего в карты кавалера, — ваша дочь нас позорит!

Тот с досадой глянул на даму в вишнёвом, перевёл тусклый взор на дочь:

— Глупости, — сказал, как плюнул.

— Тётушка! — взмолилась несчастная, обращаясь ко второй даме, с невозмутимым выражением обильно напудренного лица наблюдавшей всё это. — Я, я… я люблю Цесария!

— Что ты можешь знать о любви, дитя моё? — отозвалась та печально. — Ты думаешь, любовь это вздохи под луной, жаркие комплименты и танец на балу? Нет, деточка, любовь это покорность. Она приходит в браке и…

Лайси топнула ножкой и вспыхнула:

— Да какая вам разница, за кого из ваших сыновей я выйду замуж⁈

— Лайси! — возмутилась маменька.

— А ты уверена, что Цесарий тебя любит? — тихо уточнила «тётушка».

Её платье напоминало бронзу, а вторая юбка радовала приятно-зелёным цветом.

— Или Цесарий, или никто, — решительно заявила непокорная девица.

— Мне надоело слушать вашу глупость, дочь моя, — прогундел кавалер с картами и зевнул. — Сыграйте нам лучше на клавесине что-нибудь из Бабаха. Оченно хорошо сочиняет музыку, шельмец.

Лайси подобрала юбки, прошла, опустилась на стульчик перед музыкальным инструментом, ударила по клавишам и заорала:

— Любо-о-овь! Зачем ты мучаешь меня как зве-е-ерь…

Дамы зажали уши, но папенька бунтарки блаженно улыбнулся. Нет, всё же это не вампиры. И, может быть, они подскажут мне, где в этом доме есть нормальные спальни?

— Простите, — начала было я, выходя, — вэрр Баэсхий фон Быборг, хозяин замка, пригласил меня, но…

Все пятеро обернулись и… исчезли. Внезапно. Вот они были, вот их нет. А вместе с ними исчез свет, позолота, роскошь и уют. Остались старые, продавленные кресла, разбитый инструмент, местами разобранный паркет, облупившиеся стены, потрескавшийся потолок, пыль, мусор и… тишина. Только со двора доносился печальный звук флейты.

И что это было?

Мне стало как-то просто ужасно неуютно. Я подошла к клавесину, коснулась клавиши и услышала мерзкий разбитый звук. Вздрогнула. Отвернулась и поспешила вон. Но возвращаться с пустыми руками в холодную комнату тоже не хотелось, и я вышла к розам.

Боэсхий всё ещё играл, и откуда-то со стороны кладбища ему вторил соловей. Я прошла и села рядом на скамейку. Вампир покосился на меня.

— А веселее что-нибудь играть сможете? Ну там птичка польку танцевала, тра-та-та…

Он отнял мундштук от губ, глянул на небо и поднялся.

— Светает.

И… преспокойно пошёл в замок. Ну уж нет! Вот так запросто игнорировать меня нельзя! Я догнала его: