Юльси задрожала. Уставилась на забинтованную голову бандита.

— Дядя, вы же нас не убьёте? — тихо спросил Никандрик.

— Именно что, — широко оскалился волк.

— Отпустите моего сына! — взмолилась Юльси. — Он же совсем маленький!

— Отпустим-отпустим. А вернее, опустим. В холодную могилу, ха-ха.

Они заржали, сверкая клыками и отсутствием оных. Юльси невольно отметила, что полный набор зубов есть не у всех. «Наши проиграли, — поняла она. — Ожесточённо сопротивлялись, но проиграли и… может быть, убиты». Ей стало зябко.

— Пожалуйста, пощадите моего сына, — тихо попросила она. — Я сделаю всё, что вы скажете, только пощадите Никандрика. И… и я правда не знаю ничего ни о каких видео, ни о…

— Шеф, нам пора сваливать, — свистящим (беззубым) шёпотом заметил один из волков.

— Кончайте их, — буркнул тот.

Они… они серьёзно⁈ Юльси рванулась, но крепкие верёвки удержали её привязанной к стулу. Глаза поискали надежду, но вокруг были лишь пустые развалины, и солнце безжалостно вычерчивало розоватым светом пустоту и пыль. И старый, разбитый клавесин, должно быть, сохранившийся ещё века с восемнадцатого.

— Мой сын ни в чём… — начала было Юльси, но Никандрик перебил мать:

— Хорошо, мы умрём. Но вы ведь должны исполнить последнее желание приговорённых к смерти?

Крокодилий оглянулся на коллег:

— Мы должны? Мы что-то кому-то должны? Я тебе должен?

— Нет, — белозубо ухмыльнулся Ной.

— А тебе?

— Нет, шеф, — беззубо тяфкнул Пой.

— Может, тебе?

Вой только помотал головой, мрачно взирая на пленников.

— Вы должны нам, — упрямо повторил Никандрик. — А если вы не исполните последнее желание обречённых, то мы станем призраками и будем приходить к вам по ночам и терзать вашу совесть!

Крокодилий рассмеялся:

— Для начала эту совесть надо где-то отыскать…

Но, оглянувшись, увидел, что заявление мальчонки произвело-таки эффект на суеверных бандитов.

— Хорошо, — буркнул сумрачно. — Только бабу для тебя мне взять неоткуда, а вот алкоголем и сигареткой могу угостить.

— Дядя, вы того? — Никандрик удивлённо уставился на оборотня. — Мне восемь лет. Какие сигаретки, алкоголь и бабы? Вам не стыдно при мне о таком говорить?

И Крокодилий с изумлением обнаружил, что ему стало… стыдно. Нервно вытащил пачку из нагрудного кармана, помусолил сигарету в руках. Он киллер вообще или кто? Какое нафиг шестнадцать плюс⁈

— Шеф, ну ты чего… при мальчонке курить решил, что ли? Правда, нехорошо же.

Кажется, это был Пой. Слабак! Крокодилий сплюнул, убрал сигареты обратно.

— Так что там у тебя за желание, малыш? Давай, не затягивай. У нас времени мало.

— Понимаете, я учусь в музыкальной школе, — пояснил мальчик. — На фортепиано, скрипке и тромбоне. И мы как раз разучиваем Иса Бабаха «Соната номер три, ми мажор» на фортепиано. Но великий композитор писал его не для фортепиано, и даже не для рояля, а для клавесина, понимаете?

— Пока нет, но жажду понять, — нервно хмыкнул Крокодилий.

— Хочу хотя бы раз в жизни услышать это так, как задумывал маэстро, — признался Никандрик.

Крокодилий поразмышлял.

— И где я тебе клавесин возьму?

— Так вот же он стоит! Я его быстренько настрою и сыграю сонату, а мама подыграет мне на скрипке.

— А скрипка…

— У меня с собой. Я же не мог уехать из дома, не взяв скрипку! Любой скрипач вам скажет, что за два месяца «отдыха» от инструмента, пальцы разучатся играть.

И мальчик просительно и жалобно заглянул убийце в лицо.

«Фигня какая-то, — подумал Крокодилий. — Пацаны засмеют». Оглянулся и увидел: пацаны кто сморкается, кто отвернулся, кто делает вид, что в глаз соринка попала.

— Ну ладно, дуди в свою дуделку, — разрешил милостиво.

Прошёл и плюхнулся на диван. Вот и как доложить Ужасному, что главный объект они провыли? Крокодилию стало как-то неуютно и холодно. Ужасный просто ужас как не любит провалов и наказывает за них ужаснейшим образом!

Бандиты развязали руки матери и её сыну. Никандрик прошёл к клавесину, открыл крышку и с видом профессионального слесаря принялся что-то настраивать. Вой ушёл в бывшую спальню пленников и вскоре спустился с футляром в руках. Не глядя, ткнул им в руки Юльси.

— Мы готовы, — тихо заявил Никандрик, сел на трёхногую круглую табуреточку перед инструментом, на секунду прикрыл глаза, глубоко вдохнул и коснулся пальцами потёртых клавиш. — Мам, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Ник, — шепнула Юльси, фиксируя и лаская подбородком лакированный изгиб скрипки.

Взмахнула смычком.

И потекла, полилась, заструилась меланхолично-изящная музыка, наполняя и замок, и город, и рассвет тихой печалью. Минут через пять, не выдержав, трое волков, окончательно очеловечившихся, обняли друг друга, а ещё через несколько — зарыдали, обнимаясь.

— Простыл я чё-то, — прохрипел Пой, утыкаясь в клетчатый платок.

На него зашипели. Тихонько, чтобы не мешать музыкантам.

«Надо будет памятник заказать им, — прочувствованно думал Крокодилий, вытирая лапой едкие слёзы. — Мраморный. Красивый. С золотой надписью. Что-то вроде „пусть земля будет вам музыкой“. Или как-то так… Да. Это будет хорошо».

Ему вдруг вспомнилась мамаша, как она, закусив папироску клыками, варит кашу с ягнятиной, повернув уши к визору, на котором Лаура разбивает тарелки о голову любимого Деменцио и, рыдая, рассказывает, что беременна именно он него, а не от Сексуалио, тот же не верит и верещит пронзительно и томно про измену. Эх, любимый мамин сериал «Бедные, не плачьте, богатым сыро!». Таких больше не снимают. И любимая каша с нежной ягнятинкой, бекавшей ещё пять минут назад…

Детство. Романтика. Эх, было, было тогда настоящее, не то что сейчас! Настоящая романтика. Настоящее мясо. Табак, кстати, тоже испортился с тех пор.

Ностальгию испортил «Централовский Владим». Крокодилий вздрогнул, перепуганно уставился на экран собственной звонякалки. Дрожащим когтем нажал красный кружочек.

— Да, шеф… — почувствовал, как шерсть поднимается на холке дыбом. — Нет, мы… Да. Упустили, но… Мы найдё… что? Это? А, тут труп шпарит. Будущий труп… что? Да, сейчас.

Направил камеру на Никандрика крупным планом.

По лицу мальчика текли слёзы вдохновения. Крокодилий подошёл, продемонстрировал Ужасному клавесин под разными ракурсами, пальцы пацана, порхающие над клавишами.

— Что? А… скрипочка… вот.

Он повернул звонякалку к Юльси. Девчонка тоже плакала, но глаза её были закрыты. Небольшие пухлые губы подрагивали, и скрипачка, видимо, так ослабла, что её нехило так мотыляло из стороны в сторону от взмахивания смычком.

— Попросили просто… ну типа последнее желание, — виновато оправдывался Крокодилий. — Святая ж вещь… Но как только, так мы их сразу… этого… Что?

Отпрянул от звонякалки, настороженно посмотрел на неё.

— В смысле: везти к вам? Они действительно ничего не знают… Что? Понял. Прямо сейчас? А та, сбёгшая? Ну которая белобрысая?

— Нахер херню, — рявкнул Ужасный. — Даю тебе, хрен, час на дорогу, нахрен. Жду у себя. И её, и сынишку. И чтоб ни один волос ни хрена… Ты понял? Как царицу вези.

— Так точно, шеф, — сипло выдохнул Крокодилий и моргнул пару раз для верности.

Что за чудеса?

Я открыла глаза и увидела кирпичный свод. Заморгала. Посмотрела налево-направо.

Всё та же Босина спаленка. Горят высокие свечи, и всё украшено венками белых цветов. Я — в гробу. Обивочка бархатная, вишнёвая. Миленько, ничего не скажешь!

Простонала, села, сбросив с груди букет нежных матиол. Что за…

На мне было длинное кружевное белое платье. Не хватало ещё только… Я подняла руки ко лбу и нащупала венок и тафту. А нет, хватало. Скинула фату, перебросила ногу через стенку гроба, вторую, спрыгнула на пол.

— Бося, что за шутки!

Ещё и музончик какой-то нерадостный. Вот такое: па-па-па-па-а. Орга́н, вот, вспомнила. Это орга́н играет. Напугать меня, что ли, хотят? Я задрала подол повыше (но он всё равно волочился по полу, собирая пыль) и двинулась к лестнице.