— Разумно, — отозвался Боэсхий ещё тише, и голос у него отчего-то охрип: сырость, наверное. — Но природа вампира дуалистична: добро и зло сплетаются в нас причудливым узором…

— А попроще? Менее пафосно?

— Извольте. Пока я сыт — я добр, когда алчу — во мне просыпается чудовище.

Он почти касался губами мочки моего уха. Щекотно! Э-э-э… мне кажется, или меня сейчас пытается соблазнить столетняя вампирюга?

Я бы не сказала, что у меня был богатый сексуальный опыт или опыт любовных отношений с мужчинами, но всё же он был, я не святая Ифигения, и из него я сделала такой вывод: если тебе кажется, что мужчина тебя соблазняет, то тебе не кажется. Вот с женщинами, к слову, не так однозначно. Даже я сама, когда была в мужском теле, не могла понять, чего хотят эти бабы.

То есть, подождите…

На меня сейчас пытаются воздействовать, применяя манипулятивно-физиологические технологии? Вот этот вот низкий хриплый голос, шёпот на ухо, дыхание, расположение очень-очень близко, почти касаясь спины…

Как интересно!

Меня впервые искушал ходячий мертвец, призна́юсь. Думаю, никто на моём месте не смог бы пренебречь распахнувшимися дверями возможностей перед любопытством.

— Чудовище? — нежно переспросила я, чуть откинув голову так, что мой затылок ткнулся в его грудь. — И вы способны будете убить меня ради удовлетворения собственной жажды?

Сближение — прикосновения — первый интимный поцелуй. Три классических ступени соблазна. Пусть скажет спасибо, что я перевела нас обоих с первой на вторую. Нечего тут канителиться!

— Как знать, — ответил Боэсхий.

— Я не верю в это! Не может такой мужественный, такой благородный мужчи… э-э-э… вампир поступить так подло с бедной сиротинкой!

— Вы издеваетесь? — нормальным голосом уточнил мой визави и отступил назад.

Бабушкины вошки! Переиграла. Я обернулась.

— Немного, — призналась честно. — Но, вообще-то, мне нравятся мужчины в возрасте. Не те, кого грыжа мучит или язва болит, а так… основательно в возрасте. Лет под триста.

И я наивно мигнула.

Есть такая кинокартина «Беседа с кровососом», в своё время наделавшая много шума. Меня на неё таскал мой первый вместогарр, встрёпанный парнишка в очках, не помню его имя. Он фанател по диким вампирам и потом, уже после сеанса, во время которого я отлично выспалась, в кафе распинался на тему единения с природой и возвращения в лоно первобытной красоты. К слову, пацан и сам был вампиром, одомашенным, конечно. А я тогда, посмеиваясь, заметила, что дикие кровососы это, конечно, звучит очаровательно, вот только как быть с вопросами размножения?

— У мертвецов не могут вырабатываться сперматозоиды, — пояснила тогда, цедя капучино через трубочку. — А, значит, в интимном плане они… ну… мертвецы. Вечное полшестого, если ты понимаешь, о чём я.

Парень обиделся за предков, и на том моя первая попытка изменить мужу и закончилась. И вот сейчас, спустя несколько лет, меня накрыло непрошеное любопытство. Это был бы преинтереснейший опыт.

Я положила руки на плечи Босеньке и невинно захлопала ресницами, переходя в стремительную атаку:

— Знаете, мне отчего то кажется, что вы не будете меня убивать, — промурлыкала я. — Я же вам нравлюсь, да? Признайтесь. Как женщина, я имею в виду, а не как кусок отбивной.

— Давайте просто заключим сделку, — устало предложил он, отчего-то потеряв интерес к совращению невинной девы.

— Так я вам нравлюсь?

Боэсхий оскалился, блеснули острые клыки:

— Я вампир, — процедил он. — Мне женщины нравятся исключительно в гастрономическом смысле.

— Как вы можете быть так жестоки! — патетично возопила я.

Обхватила его грудь, прижалась к ней щекой. Ну и ухом, конечно. Кровосос дёрнулся. Я сжала объятья покрепче.

— Тук… тук… тук.

Так всё же сердце у него бьётся? Пусть и очень-очень медленно, но бьётся! Любопытно.

Боэсхий попытался осторожно освободиться: я не дала. Тогда он так же осторожно, словно я была смесью нитроглицерина и коллоксилина, поднял руку и коснулся моих волос холодной рукой.

— Нравитесь, — мужественно солгал, наконец. — Но…

Я резко выпустила его, развернулась спиной, рукой подняла лёгкие волосы, обнажая шею.

— Раз так, то кусайте на здоровье!

Потому что он и без моего разрешения мог это сделать, если бы захотел. Вампир положил ладони на мои плечи и снова наклонился к уху:

— Я — Боэсхий Августус Ксенофобиус Гематоген Назгулович фон Быборг и… назовите своё имя. Полностью.

— Аглая Найдёновна Тририх…

— … заключаем союз и объявляем священную сделку. Аглая будет гостьей моего замка до тех пор, пока не избавит меня и моё жилище от покушающихся на наш покой графа Андруша, господина Обносского и госпожи Туктукберг и не получит награду — Чёрного Единорога. Срок действия договора не ограничен. Если ты согласна, скажи, так и есть.

— Так и есть.

— Сей договор скрепляется кровью. Он нерасторжим и не подлежит изменению.

И его клыки коснулись моей шеи. Словно острия двух кинжалов вошли в масло, но почти сразу же я перестала их чувствовать.

— Не надо впрыскивать обезбол! — дёрнулась из его рук. — Во-первых, мне любопытно. Во-вторых, я плохо переношу наркотики.

Он послушался, и ко мне вернулись ощущния. Горячие губы. Почему не холодные? Горячая от прихлынувшей крови моя шея. Мягкий шершавый язык на коже. Да уж, таких поцелуев в моей жизни ещё не было! Боэсхий жадно сосал кровь из вены, будто забыв о цели, с которой это делает. Я попыталась вырваться, но ноги ослабли, мир затанцевал, закружился, темнея, и впервые в жизни я потеряла сознание.

Пришла в себя я под звуки флейты и соловьёв. Вдохнула аромат роз и открыла глаза. Моя голова покоилась на коленях Боэсхия, игравшего на флейте. Я шумно выдохнула. Вампир оторвал мундштук от губ и наклонился ко мне:

— Как себя чувствуете?

— Что это было? — спросила я, вздрогнув.

Подвал. Низкие своды. Мумии. Гробы. И договор. И губы Боси на моей шее. Голова всё ещё кружилась, но рана на шее совершенно не ощущалась, и кровь не текла.

— Простите, я увлёкся, — покаялся кровосос. — Так давно не пил настоящей человеческой крови!

— И сколько её вы у меня выпили?

— Точно меньше литра. Наверное. Не знаю.

Ничего себе!

— Это правда так вкусно? — поёжилась я и потрогала место укуса. Две небольшие, практически зажившие дырочки.

Он заметил мою дрожь, снял с себя камзол и укутал меня, оставшись в плотной и длинной жилетке.

— Нет. Вкусно это неподходящее слово. Кровь есть кровь. За годы привыкаешь, и уже не так сильно тошнит, но вкусовые рецепторы у нас такие же, как у вас, ведь до того, как умереть, мы были людьми.

— Тогда почему…

— Кровь это жизнь, — совсем тихо пояснил он. — Невкусная, мерзкая, но жизнь. Мы не мёртвые, мы — вечно умирающие. Кровь живущих поддерживает в нас несмерть.

Я поёрзала, устраиваясь поудобнее на его коленях. Заметила, что бледное лицо вампирюги действительно стало выглядеть поживее. Конечно, свет луны обесцвечивал краски, но всё же кожа Боэсхия уже не казалась такой мраморной.

— Приношу свои извинения за произошедший инци…

— Да ладно, — отмахнулась я, — с кем не бывает! Но с тебя штраф.

Он помолчал. Подумал.

— Ч-что? — переспросил неуверенно.

— Когда ты играешь на флейте, твой дворец преображается. Это иллюзия?

— Нет. Обычный стык времён, ничего особенного.

Я приподнялась на локте, сжала его узкую ладонь:

— То есть, подожди… Мы что, возвращаемся в то время, когда ты был жив?

— В каком-то смысле.

— И ты можешь встретить сам себя? Ну того, живого?

— Нет, это исключено. Так что за «штраф»?

Мне кажется, или его голос звучит теплее? Почти как у нормального человека? Может быть, на него так моя кровь подействовала? Или просто парню стыдно стало за несдержанность?

— Послушай, а что будет, если взять золотой подсвечник и вынести из дворца?