Так что я не сужу людей за их стремление к собственной безопасности.

Про метаморфов вообще мало что известно, но всё же я кое-что нарыла в столичной драконьей библиотеке. Например, мне известно, что мои сородичи, как правило, жили небольшими стаями, в которых царил матриархат. Вроде бы он был обусловлен тем, что у женщин метаморфических генов в крови больше, чем у мужчин. Но я никогда не встречала других метаморфов, кроме себя, поэтому ничего не знаю наверняка. Писали, что раз в год, на День размножения, женщины моей расы устраивали дикую охоту на мужчин, и те, кто не смог спрятаться или убежать, становились их мужьями. Причём охотились не только на мужчин-метаморфов, но и вообще на всех. Потому как: а не всё ли равно какой расы самец, если на период спаривания ты можешь принять любой облик? Несчастных мужчин спасало лишь одно — мы моногамны, гаремов не устраиваем.

Одним словом, кажется, во мне включилась первобытная женщина с основным инстинктом: убегает — догоняй.

Да, всё так, всё природно, естественно и обоснованно, но…

Глаша, у тебя контракт! Как минимум до завершения оного нарушать производственную этику табу́! Фу на тебя! Или ты работаешь как профессионал, или не берись!

Мысленно отпинав себя как следует, я решила, что пришло время переходить к выполнению основного заказа.

Чтобы найти искомое мне понадобилось не более получаса. Пожилую женщину я застала за выкапыванием чьей-то могилы. Милая дама в фетровой шляпе, украшенной боярышником, садовой лопаткой окапывала треснувшую гранитную плиту.

— Госпожа Туктуберг? — я мило улыбнулась ей. — Меня зовут Пася. Что вы там говорили насчёт вампиров? Простите, мне очень-очень хотелось в туалет, и я не смогла вас дослушать.

Захлопала глазками и мило покрутила подтяжки. Женщина распрямилась, вытерла вспотевший лоб рукой в грязной перчатке и подозрительно уставилась на меня.

— Ну, положим, — проворчала госпожа Туктукберг. — Но я не пойду за тобой, милая, ни под землю, ни на чердак, ни в подвал замка. Даже не надейся.

— Брр, сама не хочу, — призналась я.

Женщина уставилась на меня ещё более подозрительно:

— А куда ты хочешь меня заманить? Только не говори, что вампир тебя не подсылал! Не поверю!

— В кафе, например? — ещё очаровательнее заулыбалась я и тряхнула хвостом. — Я так проголодалась! В «Булкокотлете» вроде пирожки неплохие продают.

Госпожа Туктукберг оскорбилась:

— Неплохие? Да кошки аппетитнее серут! Неплохие. Никогда, девонька, не ешь в этой мусорке, только желудок посадишь.

— Но я очень-очень голодная! — захныкала я и пустила слезу.

Юная, худенькая, очаровательная девочка с русым хвостиком, с рюкзачком за плечами. Эх, где мои шестнадцать лет! Не то чтобы я завидовала Пасе, но иногда возраст невинности это прям удобно. Впрочем, в её возрасте невинной я не была. Мне кажется, даже в подгузниках, я уже была прожжённым циником и хитромордой ж… жирафой.

И Туктукберг дрогнула. Скала её обороны дала трещину, песок недоверия посыпался.

— Бедная девочка! Пойдём ко мне, я покажу тебе, что такое настоящие пирожки.

Отлично! Я радостно закивала и взяла старушку за руку. Э-э-э… не, подождите. Мне ж не восемь, а шестнадцать! Но женщина ничего не заподозрила, крепко словно ребёнку стиснула пальчики и потащила меня прочь.

Она любит детей. Это факт. Первый из тех, что мне надлежит установить. Но при этом совершенно не разбирается в них. Это второй факт, из которого следует, что своих детей у мадам Туктукберг никогда не было. Может, она их любит в гастрономическом смысле? Ведьма? Ну что же, этот момент мы сейчас и должны прояснить.

Мы вышли из покосившихся ворот кладбища, похожих на сошедшие с ума чугунные лианы, которые стремились переплестись максимально причудливым образом и крепились проржавелыми петлями к кирпичным столбикам, и двинулись по узкой тропинке, опоясывающей холм с замком. Вышли на берег местной речки, заросший рогозом. Среди кувшиночных джунглей громко мурлыкали лягушки.

— Давайте я просто за вами пойду? Не держась за руку? — миролюбиво предложила я, споткнувшись в очередной раз.

Туктукберг застыла, прищурилась, смерила меня взглядом, в который вернулась вся подозрительность.

— Иди вперёд, — предложила свистящим шёпотом.

Я пожала плечами и пошла вперёд.

Избушка ведьмы (а другого слова мне подобрать сложно) находилась не так далеко от кладбища: через мостик, на другом берегу узкой, чёрной от торфа речки. Она почти сползала с обрыва, а кривенький заборчик отчасти уже рухнул. Трухлявый штакетник был заботливо выкрашен свежей голубой краской. Лепота!

Я смело протопала по расчищенной среди трав и цветов тропинке, нагнув голову, миновала низкую дверь и оказалась в кухоньке — три шага на два — оклеенной весёлыми обоями с милыми кошечками в разных позах. Обернулась:

— А руки можно где-нибудь…

И была оглушена воем и топотом. Разноцветный вихрь, рванувшись буквально отовсюду, едва не сшиб меня с ног, закружился, завертелся вокруг, под ногами, на плечах, на руках, на голове госпожи Туктукберг. Кошки. Их точно было не меньше сотни! Старые и совсем крошки. Огромные — ростом с болонку, и миниатюрные — посадить на ладонь можно. Чёрные, белые, рыжие, шоколадки, пятнистые и трёхцветки, пушистые и лысые в клетчатых пальтишках.

Мгновенная смерть аллергика.

Я подавила естественное желание бежать от такого количества зубов и когтей, присела на корточки и натянула уголки губ почти на уши:

— Ох ты бозечки! Ух ти! Ой какие лапусеньки! А можно их погладить?

Ближайшая ко мне усатая обернулась, глянула презрительно, дёрнула шкурой на спине и затрясла поднятым дыбом хвостом, демонстрируя мне явное пренебрежение. Пофиг, милая, на твоё мнение. Мне хозяйку умаслить надо. Найди путь к сердцу кошки, и ты найдёшь путь к сердцу её хозяйки. Но не переусердствуй, а то встретишь в нём ревность.

Я вытащила из рюкзака бутерброд с колбасой и была удостоена более благосклонного внимания. И, пока большой рыжий кот старательно обкусывал мне пальцы, доставая из них вожделенную колбасу, Туктукберг умудрилась, почти не наступив никому на хвост, рассыпать в десяток больших мисок сухой корм, налить воду в фарфоровый чайник с двумя кошками, сплётшимися хвостами, забросить туда какие-то сухие травки и цветочки, застелить колченогий стол скатертью, расшитой множеством кошек, поставить туда две чашки в виде кошек, дать мне подушечку с… ну, вы уже догадались, что на ней было вышито? И два тапка. Соответственно, с кошачьими мордочками на носках.

Я села, и насытившийся рыжий монстр запрыгнул на мои колени, беспощадно их когтя и в приливе блаженства, раздирая мои джинсы на лоскуты. Ну, я, конечно, преувеличиваю последствия, но ощущения от его нежности было именно таким.

— Сейчас, сейчас пирожочки будут, — умильно глянула на нас кошатница. — Ты, деточка, какие предпочитаешь? Небось с клубникой?

— С мясом, — честно ответила я и спохватилась: — И с клубникой тоже

— Ну вот и чудненько.

Она вытащила мешок (настоящий, льняной) с мукой из подполья (люк туда так быстро открылся-закрылся, что я даже не поняла, где он находится и как помещается на кухне), просеяла в большой таз из деревянных дощечек, вбила яйцо, добавила воды… ещё чего-то… и ещё… её сухонькие ручки мелькали с такой скоростью, что состав так и остался для меня непонятным.

— Любишь кошек-то? — уточнила, уминая и взбивая пышное, белое тесто.

— Обожаю! Только папа запрещает их в дом приносить, а так бы… эх! Я бы всё на свете отдала за одного крохотного котёночка, чтобы тискать его и…

Мохнатые брови старушки сдвинулись. Я сообразила, что брякнула не то и добавила:

— … конечно, когда ему того хотелось бы. Сделала бы домик и вообще. Кошки — идеальные существа!

И почесала рыжего монстра за ушком.

— Мы их недостойны, — кивнула старушка и запихнула в духовку настоящей, огромной, белёной русской печи (откуда она, мать её глина, тут взялась⁈) целый поднос с аккуратными пирожками-лодочками, а за ним ещё два. — А ты больше любишь рыженьких или чёрненьких?