— Понятно.

То есть, огонь против вампиров не работает. Запишем.

— А что с Лайси?

— Мы не успели её спасти, — печально признался Цесарио. — Ей показалось, что я умер, и она сбросилась с башни. Лайси всегда была чересчур поспешна в своих решениях и их исполнении.

— Ну а тогда нахрена ты постоянно напоминаешь брату о невесте, умершей триста лет назад? Потешиться муками его совести или что?

«Метаморфнуться в волка и цапнуть его наглое, самоуверенное лицо. Вот было бы здорово!» — подумала я. Но Цесарио лишь грустно покачал головой:

— Понимаешь, Глашенька, любой договор с вампиром нерасторжим. В том числе и помолвка. Пока Боэсхий верен Лайси, пока он любит её, есть шанс оживить несчастную. Так сказал учитель…

— … который повесился на боярышнике? — ехидно уточнила я.

Красавчик-вампир удивился.

— Вы и это знаете? Боэсхий рассказал? Ну да, именно он.

Я хмыкнула.

— А ты не хочешь сам оживить красотку? Это ж в тебя она влюблена беззаветно, при чём тут Бося-то, я не понимаю? Почему он должен приносить себя в жертву ради девицы, которая его не любит?

— Как ты его назвала? Бося?

Цесарио расхохотался. Его смех мне решительно не понравился: высокий, тонкий. Но мне нужен был ответ, поэтому я потерпела.

— Потому, милая Глашенька, — отсмеявшись, ответил младший брат серьёзно, — что помолвлена Лайси была не со мной. Только жених может её вернуть. Таковы правила.

— И каким образом?

Он тонко улыбнулся:

— Простите меня, но мы не посвящаем посторонних в тайны вампиров. Так что, есть у нас шанс на сотрудничество? Я помогу вам всем, чем смогу, чтобы вы смогли выполнить контракт…

— А вам это зачем?

Цесарио наклонился к моему уху и прошептал низко и горячо:

— Вы мне нравитесь. Вы такая… необычная. Яркая. Дерзкая. Будь я на месте… Боси то, выбирая между Лайси и вами, я бы выбрал вас.

— Я подумаю, — хмыкнула я. — А сейчас прошу меня простить, но мне хочется побыть одной.

Вампир стёр пальцем капельку дождя с моей щеки:

— Поверьте, он не стоит ни одной вашей слезинки!

— Я не люблю, когда моего лица касаются руки, в стерильной чистоте которых я не уверена, — бросила я холодное и сквозь зубы.

Отвернулась и вышла в дождь.

Всё стало как-то и понятнее, и не понятнее в то же самое время. Во-первых, почему Бося врал? Ну, насчёт того, что его брат умер? А во-вторых… Вот нафига⁈ Что за долбанное благородство, рыцарство прилизанное⁈ Триста лет, триста лет хранить верность бабе, которая выбрала другого, чтобы её воскресить. А зачем? Что бы она сказала «мерси» и поскакала к другому?

Самопожертвование вообще глупо. Жизнь одна, зачем её отдавать кому-то?

Я добрела до кладбища, зашла в склеп Фунахрия, прислонилась лбом к холодному камню. И вдруг подумала: а если бы не Лайси? Если бы умерла я, и Бося…

… триста лет помнил меня и любил. Триста лет тосковал бы по мне, играя во дворе на флейте и раз за разом воскрешая тот самый день…

— Это другое, — прошептала угрюмо. — Лайси его не любила.

А я?

— Глупости, Глаша, — я встряхнула головой, мазнув себя мокрыми холодными прядями волос по лицу. — Какая любовь? Любви не существует, а если и существует, то лет через пятьсот хорошего, качественного брака. Но тогда она уже называется привычкой.

И метаморфнулась в кошку. Во-первых, потому, что кошки о подобных глупостях не думают, а во-вторых…

Я выбралась из одежды, побежала по тропинке между надгробиями, вскарабкалась на кирпичную стену кладбища, спрыгнула в мокрую высокую траву и помчалась вприпрыжку по берегу реки, потряхивая лапами. Ух, дождь… Брр!

В крохотной кухоньке всё было тихо. Прокравшись по доскам пола и старательно избегая лунной трапеции, я внезапно оказалась в спаленьке, где на высокой кровати с металлическими шишечками и несколькими перинами, сложенными друг на друга, мирно почивала госпожа Туктукберг, гроза вампирьего клана фон Быборгов. Запрыгнула на лоскутное одеяло. Неудачно, чуть не сорвалась, вцепилась коготками, перехватилась, вскарабкалась и села прямо на грудь спящей старушки. Передёрнула намокшую шкуру.

Спящая госпожа Туктукберг выглядела очень уютно. Я подползла на передних лапах и куснула её в нос. Старушка чихнула и открыла глаза.

— Бусинка? — прошептала потрясённо. — Ты… ты жива…

Потянула руку ко мне, сонно моргая. Я отпрыгнула:

— Не касайся меня, — мурлыкнула тоненько. — Это — моя душа, я умерла. Если ты прикоснёшься, я снова умру.

Старушка отдёрнула задрожавшие пальцы. Глаза её сделались большими-большими.

— К-кто тебя убил? — прошипела она и принялась шарить рукой по прикроватной тумбочке, где сверкали стёклами очки.

— Никто, — мякнула я, насколько могла печальнее. — Я прыгала по склепам и сломала себе шею, я ведь ещё совсем маленькая и глупая была. Но сейчас всё хорошо: я снова стану котёнком и приду к тебе, только в ином облике. Не плачь по мне, а то у меня шёрстка от твоих слёз мокнет.

— Ты вернёшься? — жалобно переспросила Туктукберг.

Надо же! А я всегда считала, что кошки жалеть не умеют, и их сердце свободно от боли сострадания!

— Да. Скоро. Только помни, я буду совсем иначе выглядеть. Не плачь, моя милая-милая матушка! Мы скоро будем вместе. А сейчас закрывай глазки и спи.

Она послушно убрала руку под одеяло и зажмурилась, я соскочила с кровати, запрыгнула в форточку и сиганула наружу.

— Ну и зачем ты врала? — насмешливо уточнил наглый рыжий кот, валявшийся на толстой ветке старой черешни, упирающейся в окно.

Я его вспомнила: он съел мой бутерброд и оставил кучу шерсти на моей футболке, когда я приходила сюда в прошлый раз.

— Не хочу, чтобы с вашей хозяйкой случилось что-то плохое, — промяукала в ответ.

И побежала обратно в замок. Рыжик спрыгнул и последовал за мной, перепрыгивая через лужи длинными скачками.

— Хорошая идея, — промурчал одобрительно. — Но ты обещала, что Бусинка вернётся…

— Ну… Теперь госпожа Туктукберг любого брошенного котёнка примет за свою Бусинку. И всем хорошо.

— Но это ложь.

— Ой, не начинай.

Перебежав по скользкому мостику над речкой, я запрыгнула на кирпичную стену кладбища и пошла по намокшим, широким кирпичам. Рыжик последовал за мной.

— Знаешь, а ты пр-рава, — признался он протяжно. — Мне и самому неловко, когда матушка плачет… Пр-редлага-аюу пр-рямо сейчас сделать ей новую Бусинку. Мр-р.

— Это с тобой, что ли? — саркастично оглянулась я и дёрнула ушком.

— Я в этом деле хор-рош, — без ложной скромности признался кот.

А почему бы и нет? Он и правда был хорош: поджарый, сильный и такой… харизматичный… Отличная генетика для будущих котят!

Мы спрыгнули со стены внутрь, и Рыжик, вздёрнув хвост, пометил кирпичи, доказывая мне, что здоров, силён и способен к размножению. Я оценила. Призывно мяукнула и мотнула хвостом. Села на каменистую тропинку, облизывая лапку и чутко приглядываясь к действиям моего ухажёра. Мне вдруг захотелось котят. Срочно. Как минимум четверых. А лучше сразу шесть. Шесть — идеальное число. И моросящий дождик не был помехой.

Рыжик покогтил кирпичную стену, демонстрируя прекрасно сложенное, гибкое тело. И вдруг вздыбил шерсть, попятился, рыжей молнией перемахнул через стену и был таков. А надо мной раздалось знакомое:

— Аглая Найдёновна?

Я с досадой оглянулась на кожаного. Этот-то что здесь забыл?

— Вы снова без одежды? — поинтересовался Боэсхий.

— Так-то у меня шерсть, — мурлыкнула я.

Он присел на корточки и протянул руку. Это была твёрдая и узкая конечность, о которую так кайфовенько чесаться! Все мои вибриссы заныли от желания, и я, не выдержав, потёрла о человеческую кисть и щёчки, и макушечку, правое ушко, затем левое, запрыгнула на колени. Вампир почесал мне спинку перед хвостом, я заурчала от блаженства и принялась когтить чёрные штаны.

Да, да, ещё! И вот тут — тоже… А ещё вот здесь… Что хорошо в людях, так это — их пальцы…