Вампир прыснул стаей летучих мышей, она заклубилась чёрным дымом, и почти тотчас снова обрёл человеческое тело, но уже стоя́щее на полу.

— Что случилось? — спросил Боэсхий холодно.

— Я так устала! — пожаловалась я ему, обняла и прижалась щекой к бархатной ткани камзола. — Обносский напоил меня какой-то дрянью, в которой был метаморфин, и я потеряла способность переворота…

— Ты пила метаморфин? — изумился он. — Зачем?

— Я не знала, что он там. И… и я не знала, что мухоморин так на меня подействует!

Его пальцы легли на мои волосы, ладонь скользнула снизу-вверх.

— Как это не знала? Ты же метаморф.

— Может быть, лет триста лет назад, — горько усмехнулась я, — когда ты был человеком, всё и было иначе, но в наше время представителей моего вида практически не осталось. Я никогда не встречала другого метаморфа. И книг с инструкциями для метаморфов — тоже. Боюсь, что… что это насовсем, понимаешь?

И невольно всхлипнула. Почему-то рядом с ним я почувствовала себя беззащитной и беспомощной. Необычное чувство!

Боэсхий молча погладил меня. Я снова всхлипнула, щёки защипали предательские слёзы. Почему я плачу при нём? Я никогда ни при ком не позволяла себе плакать! Даже когда приютские учителя били меня линейкой по пальцам или запирали в чулане с пауками.

— Андруш вызвал Ужасного… ты помнишь такого? Но сам Ужасный, хвала всем поросячьим хвостикам, не приехал. Однако вместо него приколдыбал оборотень-волк. Мы были в плену, и я, и Пася, и Хойр… Они сейчас с его мамой, и я… я не знаю, выбрались ли они или попали в беду. Я почти победила всех! И тут такое… Ты же чувствуешь их в своём замке, да?

— Да.

— Юльси и Никандрик попали в плен. О-ох! Теперь Ужасный сможет её найти… Но я не знаю, что будет хуже… Их могут пытать, и убить, и…

Вампир молчал, только осторожно гладил мои волосы.

— Ну почему? Почему всё, что я делаю, приводит к обратным результатам? Всё становится хуже, чем было до того, как я попыталась исправить зло.

Боэсхий обнял меня, ткнулся в макушку носом.

— Ты поможешь? — с надеждой спросила я.

Запрокинула голову, попытавшись заглянуть ему в лицо, но вампир подбородком удержал мою голову.

— Помогу, — согласился хрипло. — Но с одним условием.

— С каким? — уточнила я, предчувствуя, что именно за условие мне выдвинут.

И меня замутило. Он же не может… он же… не сейчас! Нет, только не сейчас, когда мне и без того плохо, поставить на кон… это же будет значить, что Бося просто пользуется моей слабостью…

— Ты уедешь. Прямо сейчас, — подтвердил Боэсхий мои худшие опасения.

— Нет, — прошептала я сдавленно. — Нет… Бося, у нас контракт! Мне так мало осталось до его выполнения…

— Вы уедете сегодня, — непреклонно отказал он.

— Как ты можешь! — крикнула я и решительно отстранилась. — Как ты можешь шантажировать меня в такую минуту⁈ Там Юльси с ребёнком в беде и… Неужели тебе «Единорог» дороже живых людей⁈

— Ты забыла: я — вампир. Люди для нас… коровы. Только сосём мы не молоко, а кровь.

В его холодном голосе я расслышала горечь. Или мне показалось? Я ударила вампира ладонями в грудь.

— Перестань! Ты не такой! Вспомни: Юльси, та девушка, которую ты спас из «Таракани во тьме»! Помнишь?

— Ты никогда не спрашивала, что я там делал, — неожиданно напомнил он.

Я пожала плечами:

— Какая разница? Мы все иногда нуждаемся в отдыхе, а кто и как отдыхает…

— Для меня отдых — игра на флейте в саду, — сухо перебил он. — Ночь, темнота и тишина. Я люблю одиночество, а не развратных существ в моргающем свете. Ненавижу толпу народа.

— Ну… у каждого свои слабости. Послушай, сейчас-то зачем это? Юльси…

— Именно сейчас. Аглая, я приехал в «Таракань» потому, что это одно из немногих мест Психербурга, где из-под полы торгуют запрещёнкой. В ту ночь я пил кровь. Человеческую кровь, не коровью и не свиную. Ненавижу свиную кровь! Ужасный запах!

— Ч-человеческую? — прошептала я недоверчиво.

Он же сейчас… не всерьёз?

— Да.

— Н-но… ты лжёшь! Откуда у них кровь⁈

— У гэрра Гориллы налажены связи со станциями переливания крови. Чёрный рынок, Глаша, существует в Психербурге, если ты не знала.

Я разозлилась:

— Ну кровь и кровь. Человеческая так человеческая. Мне до этого какое дело, Бося⁈ Сейчас Юльси…

Он схватил меня за плечи и встряхнул легонько.

— Глаша! — рявкнул, и голос разнёсся эхом под сводами. — Очнись! Ты — человеческая женщина, я — вампир. Ты для меня… булочка с котлеткой. Не больше того.

Ну да конечно!

Я привстала на цыпочки, обняла вампира за шею и поцеловала в губы. Булочкой с котлеткой меня ещё никто не называл! Боэсхий вздрогнул. Притянул меня к себе, закрыв глаза. Ответил, лаская губы губами. Прижался бессильно лбом ко лбу.

— Глаша, — прошептал устало.

— Ты меня любишь, — просто констатировала я и погладила его щёку, колючую от щетины, отросшей за день и ещё не сбритой.

Он тихо простонал. Стон перерос в рычание. На нижней губе блеснули клыки.

— Нам надо поспешить, — нежно напомнила я. — Юльси…

— Пожалуйста, Глаша, послушай меня: уезжайте. Убью я твоих бандитов, это несложно…

— Их четверо, и у них пистолеты…

Бася презрительно фыркнул:

— Пуля летит очень медленно, Глаш. Пока она долетит, я их полностью обескровлю. Не волнуйся, я всё успею. И эти четверо щенков мне не помеха, но после вы — ты, Юльси, её сын, Хойр, Пася, та женщина — садитесь в электричку и едете… домой. В Психербург. Пообещай мне. Ты вернёшься к мужу…

— В электричку⁈ — я возмущённо уставилась на него. — А «Единорог»⁈ Я практически выполнила контракт, я…

— Практически, но не до конца.

— Но…

— «Единорог» останется здесь, согласно условиях договора.

Я смотрела в его глаза, не в силах понять: он шутит? Ну не может же Бося быть таким жмотом!

— А если нет? — спросила его тихо. — Если я откажусь? Ты правда… ну то есть, тебе совсем не жаль Юльси и ребёнка?

— Она сорвала мои розы, — с ледяным хладнокровием ответил он. — Я предупреждал: не трогать мои цветы.

Лицо его потеряло остатки тепла. Зимнее озеро, стремительно покрывающееся льдом.

— Ты сдурел⁈ Ставить на одну доску цветы и живого человека!

— Они тоже живые.

Я стояла и смотрела на него, будто динамитом шарахнутая. Губам стало холодно. Сердце сжалось в комок и отчаянно пульсировало. А потом я отвернулась и пошла прочь.

— Глаша, — позвал он тихо

Новый болезненный толчок сердца. Упрямая несдохшая надежда выпустила бутон. Боэсхий бесшумно оказался рядом, обнял со спины, прижал к себе. Выдохнул рвано.

— Ты спрашивала, почему все твои действия приводят к обратным результатам. У меня есть ответ.

— Почему?

Скажи мне что-нибудь. Пожалуйста, скажи мне что-нибудь такое, чтобы из сердца ушла стужа, чтобы я поняла, чтобы…

— Потому что ты борешься с меткой истинности, Глаша. Ты должна вернуться к мужу, ты должна с ним консумировать истинность. Пойми: корабль не идёт против ветра, а человеку нельзя идти против судьбы. Возвращайся в Психербург. Сегодня. Пожалуйста.

Ох уж этот низкий, бархатный шёпот! Эта сдержанная мужская нежность! Как же от неё кружится голова!

Я резко вывернулась и ударила его по щеке. Сморгнула слёзы:

— Иди на хер, Бося! Иди… в пень! Мы обойдёмся без твоей помощи!

И бросилась к выходу, вытирая дурацкие слёзы с мокрых щёк на бегу. Ненавижу!

Я уже ступила на узкую лестницу в стене, когда услышала нежную мелодию флейты, и мир растаял пломбиром. И, уже улетая в небеса, полные мёда и зефира, я почувствовала, что моё падающее тело подхватили, и услышала тихое:

— Нет. Прости.

Они вернулись ближе к утру. Злые, взъерошенные, с волчьими головами, которые бандиты даже не соблаговолили скрыть за человеческими лицами.

— Ну что, зайчишка, — прорычал тот, что называл себя Крокодилием, — придётся за всех отвечать тебе.