— Доченька, ты… ты чего⁈ — в ужасе заблеяло перепуганное и тоненько заплакало: — Прости, прости, я не хотел.

Ну да, увидеть мантикору лицом к лицу — не всякий выдержит. Даже храбрецу будет тяжко, а уж такому трусу, как папенька… Я переметаморфнулась обратно. Улыбнулась.

— Ну и ладушки. Просто больше не делай так, и всё будет осеюшки! Я ж тебя люблю, папуль!

Он икнул.

Я направилась вон, на пороге обернулась и мило уточнила:

— Ты же помнишь про котлетки, да?

— К-какие к-котлетки?

— Люблю котлетки, понимаешь. Я утром вернусь, а ты пока побрейся, вымойся, переоденься в чистое, полы помой, ну и… котлетки сваргань. С макарошками. А работу искать завтра будешь, сегодня уже поздно, отдохни, так и быть.

И вновь облизнулась раздвоенным змеиным языком. Папаня дёрнулся. Нервный он какой-то.

— Ты услышал меня, папуль?

— Пася, но… я не могу! Как подумаю о смерти твоей маменьки… это такое горе, такое… как я могу работать, жить, заботиться о себе, когда её больше нет? — он понемногу приходил в себя, его ноющий голос окреп и начал набирать обороты. — Я резал бритвой кожаные ремни…

Я подхватила его хвостом скорпиона, подняла, вгляделась в багровеющее от удушья лицо:

— Папенька, — произнесла громко, но нежно, — я тебя, конечно, очень люблю. Но ещё я люблю себя. У тебя померла жена, до встречи с которой ты жил вполне себе, а у меня — мама. Ты можешь жениться на другой женщине, а у меня другой мамы никогда не будет. Ты не хочешь подумать обо мне и о моём горе?

Отпустила, и тот рухнул тяжёлым кулем на грязный пол.

— Я маленькая девочка, пап. Тебя не было шестнадцать… или сколько там лет. Не было твоей заботы, защиты, поддержки, любви. Я устала её ждать. В общем, так: или ты становишься мне и папой, и мамой, зарабатываешь, готовишь, покупаешь стиралку, приводишь дом в порядок и вообще, либо тебя не будет. Совсем. Нигде. Ты понял?

— Ты мне угрожаешь? — недоверчиво прошептал тот.

— Нет, папуль, ты что! Просто, понимаешь, гормоны. Я же подросток, ты разве не заметил? Всякие там «ПМС» и вот это всё. А ты меня бесишь! Когда бухаешь — бесишь, когда хнычешь, как ребёнок, когда лодырничаешь. Знаешь, я тебя моим папой не выбирала, а вот родить меня — это было ваше с мамой решение. И я хочу папу. Доброго, заботливого и сильного, а не эту пакость. И когда я вместо папы вижу вот это, то сама не своя становлюсь.

И я снова продемонстрировала ему это «самая не своя».

— А когда я сама не своя, — проревела низким голосом, — то я сама за себя не ручаюсь.

И добавила, уже в милом Пасином облике:

— Я же твоя любимая доченька, пап. И я — девочка, а мы, девочки, просто ужас какие эмоциональные создания! Просто не беси меня, папуль, и всё будет хорошо. Ну всё, я побежала. Пока-пока!

Надеюсь, у Пасиного родителя что-нибудь проснётся. Не совесть, так страх. Я выбежала на улицу. До встречи с Русланом времени оставалось ещё много, но ждать в грязном, провонявшем перегаром помещении мне не улыбалось, поэтому я бодро зашагала в город. Кстати, раз уж у меня чужая звонякалка, и доверчивая Пася даже внесла в неё мой отпечаток…

Я отыскала страничку школы, где работала Юльси, нашла номер моей бывшей клиентки и набрала. Как бы так осторожно узнать, всё ли с ней в порядке?

— Здравствуйте, — прошептал детский голос, — а мама не может подойти: она плачет.

Что?

— А почему мама плачет? — уточнила я пискляво.

— Мама боится возвращаться домой: там какие-то люди страшные, — сообщил Никандрик (я, наконец, вспомнила, как зовут Юльсиного сына). — Мы вернулись с прогулки, а во дворе чёрные машины, и орки всякие, и…

— Может это не к вам? Просто орки? Мало ли их в Психербурге?

— Они едят мороженое, понимаете? Орки же не едят мороженого! Мама боится, что это пришли за ней. И мы гуляем, а на улице дождь.

Я выдохнула.

— Никандрик, — послышался взволнованный голос Юльси, — ты там с кем разговариваешь?

— А кто это говорит? — уточнил мальчик у меня.

— Скажи маме, что это тётя Глаша, — сдалась я.

Ну не пугать же бедняжку ещё сильнее, чем она уже напугана.

— Мам, это тётя Глаша, она спрашивает…

И тотчас Юльси выхватила трубку из рук сына:

— Аглая Найдёновна? — зашептала плачущим голосом. — Что мне делать? Я знаю, это люди того жуткого орка, ну помните, в «Таракани во тьме»…

— Тш-ш-ш, — зашипела я, — всё хорошо, Юльси. Не волнуйтесь. Вы можете прямо сейчас развернуться, пройти на вокзал и поехать в Быборгском направлении?

— Д-да, — неуверенно прошептала она.

— Ну и отлично. Всё решаемо, мы всё решим.

— Спасибо.

— Как только сядете в вагон, сбросьте мне номер поезда, я встречу.

Я сообщила ей название станции и сбросила вызов.

Ничего, ничего не решаемо! И рано или поздно, Ужасный до нас непременно доберётся! Интересно, а если продать «Единорога», то денег хватит на билеты для нас всех в Кенгурляндию? Может быть, на другом конце света всё же можно надёжно спрятаться?

Звонок Руслана застиг меня в библиотеке, я листала краеведческую книжонку о местных легендах, истории и именитых родах. С подробной картой окрестностей, между прочим.

— Давай, выходи, — буркнул Пасин краш вместо приветствия. — Я подъехал.

— А я уже не дома, — ласково пролепетала я. — Мне стало скучно, и я пошла гулять.

— В смысле⁈ Мы же договаривались!

Я села на угол стола и принялась болтать ножками. Да, меня тоже бесит, когда человеческие ноги называют ножками, но иначе обозвать конечности Паси я просто физически не могла. Уж очень они были славными: тоненькими, изящными, с высоким подъёмом, с идеальными коленками. Прелесть такая! Будь я мужиком, я бы, наверное, влюбилась в них с первого взгляда. Преступление скрывать такую красоту под грубыми и невыразительными джинсами.

— Ну Руся, — капризно заныла я, — ты злишься, что ли? Какая тебе разница, куда подъехать? Ты до библиотеки на твоём-то «Вовере» за три минуточки доберёшься!

— Пятнадцать, — раздражённо возразил он, — и мы опаздываем.

Ах ты ж… Опаздывает он! Куда, интересно, если это вроде как свидание только двоих?

— Ну хорошо, — я решительно спрыгнула со стола. — Раз ты злишься, то мы никуда не поедем. Коли тебе ради любимой девушки пятнадцати минут жаль, то и оставайся дома. Или вон, погуляй со своим Дрионом. Ну или с Дикой. Пока-пока.

И сбросила трубку.

Первые два звонка я пропустила. На третьем нажала на красный кружочек, разрешая «воздыхателю» соединиться со мной.

— Пап, да скоро уже буду… А, Русик, это ты? Что-то случилось?

— Пась, ты чё выделываешь-то? — завопил взбешённый Руслан, и я сразу разорвала связь.

А потому что нефиг. Пася — очень милая девочка, хорошая и верная. Такую ещё заслужить надо, а этому вертопраху чудо прям в руки свалилось. Но ничего, тётя Глаша девочку в обиду не даст.

Звонякалку я отключила. Сколько, говорите, ему добираться до библиотеки? Пятнадцать минут? Так, добавим пять на дозвон, ещё десять на вопли в небеса и пинание ногами всего, что подвернётся, и… Ровно через полчаса я вышла из дверей, раскрыла над головой зонтик и неспешно зашагала к часовой башне ратуши. И почти сразу же рядом взвизгнули тормоза, брызнула лужа. Русик догнал меня и схватил за руку:

— Пася, какого гоблина ты отключила телефон⁈

Я трагично посмотрела на парня. Солнце садилось, улица пылала золотом, щёки Руслана тоже полыхали. От злости.

— Просто поняла, что ты меня не любишь, — прошептала я драматично. — Прости, но мне не нужны отношения без любви. Давай просто расстанемся друзьями?

— Ты опять выделываешься⁈ — завопил он.

Ну что ж ты тупой-то такой, Русик? Или Пася тебе реально совсем-совсем не нравится? Я заломила брови, опустила уголки губ, отвернулась и молча пошла прочь. Парень меня догнал, растрепал свои волосы, буркнул:

— Извини.

— Я на тебя не сержусь, — мягко заметила я.