И ткнулась носом в подушку. Нежный звук флейты донёсся от окна. Я обернулась и увидела Босю верхом на подоконнике с дудкой в руках.

Да уж! Такого морковка догонишь.

Вампир оторвался от мундштука и взглянул на меня:

— Доброй ночи, славных снов.

Снова заиграл, и меня тотчас вырубило.

Проснулась я на голом пыльном полу. Рядом сидела большая крыса, чистила усики и задумчиво посматривала на меня, словно решая, что кусаться или нет. Звенели оголодавшие комары. Лепнина на потолке частично сохранилась, а вот кровать, мягкая постель и балдахин — нет, и в раскуроченное окно заглядывали розовые лучи восходящего солнца.

Ну, спасибо, Босенька!

Я поднялась и вышла в коридор, голая, потому что полотенце, очевидно, вернулось на триста лет назад, а пижаму я оставила в ванной. Надеюсь, Хойр ещё спит.

Одежду я обрела в ванной комнате, заставленной вёдрами с собранной нами землёй и мусором. Пижама лежала на подоконнике, аккуратно сложенная стопочкой. А на ней — вязаные носочки и пуховая шаль, коробка с пиццей и бутылка с красным вином. Пол был ледяным, сквозняки — тоже, но главное — помывка удалась, я была чистой и свежей, как утренняя роза. Одевшись, вернулась в нашу комнату, слопав по пути пиццу и запив её винишком. На надувном матрасе, закутавшись в спальный мешок и одеяло, мирно сопел Хойр, и я последовала его примеру.

ПРИМЕЧАНИЯ

Je vous demande pardon, madame! — с дэртаньяновского что-то вроде «извините»

Пасе не спалось. Всю ночь она ворочалась на топчане, сделанном из деревянных паллетов, в постели из всяких тряпок — старой одежды, рваных штор, и плакала.

Как он мог! Как он мог!

Уже под утро, не выдержав, подошла к окну, села на подоконник и посмотрела в окна соседнего роскошного особняка. В Комарелии было принято строить хибары бедняков под окнами вилл. Указ магистрата объяснял это принципом аналогичных возможностей и равенства нищих и богачей перед законом, но все понимали: всё дело в том, что богатеям просто приятно сравнивать свои виллы с хижинами неудачников.

Там, за плотно сомкнутыми жалюзи, находилась одна из комнат Руслана.

— Как ты мог! — шепнула Пася и хлюпнула носом.

Она так верила ему! Так радовалась его приветливому «ну чё, погнали?» по утрам! А он… он… Пася вставила в уши наушники и включила на стареньком кассетном плеере любимую композицию «КиШа». Пасина мама была фанаткой известной группы «Калачи и шайки», названной так потому, что один из солистов немного шепелявил. Мама пропала, когда девочке было лет шесть, и от неё остался только потёртый пластиковый плеер.

Когда рассвело, и солнечные лучи вспыхнули огнём на золотой крыше особняка графа Андруша, Пася надела старенькие джинсы, голубую футболочку, собрала волосы в простую гульку, набросила на плечо собранный с вечера рюкзачок. Желудок подростка требовал еды, но вчера папа, пока Пася рыдала по поруганной любви, выкрал кошелёк и пропил все заработанные дочерью деньги.

— Ты не понимаешь! — всхлипнул в ответ на возмущение девочки. — Я любил твою мать! Я не могу её забыть!

Это был железный аргумент. Разве можно осуждать такое великое горе? Пришлось отправляться в гимназию голодной. Но едва Пася вышла за калитку, как…

— Слушай, тут такой дело…

Сердце стукнуло невпопад. К ней вразвалочку шёл Руслан, наклонив голову набок и хитро улыбаясь:

— … я, конечно, не знаю, чё за муха тебя вчера укусила…

Ей захотелось врезать в это улыбающееся лицо, наорать, а потом обнять и утешиться на его широкой груди. За что⁈

— … ты, наверное, была пьяна, малышка, да? Признайся! Понимаю: ты на меня обижена, но… Поверь, этот спор ничего не значит, так, дурость одна… Да и ставка в ней — убогая картинка из коллекции моего папеньки. Какой-то там Драфаэль, ничего серьёзного. Баловство одно. Мизинчика твоего не стоит, просто поверь.

Он растрепал волосы и снова улыбнулся. Пася набрала воздух поглубже, лихорадочно вспоминая, где у неё жвачка.

— И чё?

Ну надо же! Что значит — практика. Даже голос не дрогнул.

— Да ничё, конечно. Ну не сердись, малыш! Давай, залезай живее в тачку, прокачу с ветерком!

Карминовый Вовер приветливо просигналил. Пася резко отвернулась, зажмурилась на миг, прогоняя искушение. «Запомни, завтра случится одно из трёх, — вспомнился ей хрипловатый голос метаморфа. — Он или начнёт наезжать, или игнорить, или попросит прощения и попытается убедить, что ничего особенного не произошло. Третий вариант самый мерзкий. Поддашься — покусаю лично».

— Отвали, — бросила Пася и зашагала прочь.

Он догнал, обхватил со спины ручищами, прижал к груди:

— Пась, ну хорош выделываться! Чё ты на меня злишься, я не пойму? Ну пошутили с пацанами, ну бывает. Никто ж не умер. Я вот тоже мог бы на тебя сердиться, между прочим. Ты вчера такое шоу со слонами устроила! Да надо мной даже официантки хихикали за дверями подсобки, я слышал!

Потёрся о её волосы подбородком.

— Ты мне на самом деле нравишься, малышка.

— И чё? — пискнула девушка, не слыша собственного голоса из-за стука сердца.

Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание: мысли куда-то уплыли, слова раскатились по траве бусинками, и только эта, отработанная до автоматизма фраза, прилипла к языку.

— Ну, не морозься. Давай так: ты пообижаешься на меня до вечера, а на закате мы встретимся на нашем месте?

— И чё?

— Ну, поговорим… Ты понимаешь? — шепнул парень волнующе-интимно.

— И чё?

Руслан резко выпустил её так, что девочка, потеряв опору, едва не упала:

— Да ничё! — разозлился. — Значит, так. Или ты приходишь на закате, и мы нормально общаемся, или прошла любовь, завяли помидоры! Незаменимых людей нет!

— И чё?

— Ну как знаешь. Закончишь дурить — приходи. Я жду.

Он круто развернулся, плюхнулся на водительское сиденье «Вовера», газанул и умчался, практически тотчас исчезнув из вида. Пася посмотрела вслед. До неё начал доходить смысл их разговора.

— Подожди! — завопила она. — Руслан! Я люблю тебя, я же… я же согласная!

Бросилась за ним, хотя это уже не имело смысла.

Надо срочно ему позвонить! Он же обидится! Что он сказал? Она ему нравится? По-настоящему нравится? Пася пошарила в карманах джинсов, куртки, рюкзака… Звонякалки нигде не было… И тут девочка вспомнила: его вчера отобрала метаморф со словами: «ты пока не готова к таким искушениям».

Пася решительно закинула рюкзачок на плечо и бросилась к замку фон Быборгов.

Наверняка Руслан вчера звонил! Или писал сообщеньки. Или… А она не отвечала!

Моросил лёгкий дождик, освежая лицо, рюкзак бил всеми семью учебниками по спине. Сейчас начнётся алгебра, пропускать которую категорически нельзя, но… Плевать! На всё — плевать!

Когда Пася ворвалась за полуразрушенную кирпичную стену кладбища, в боку уже кололо, а сердце ёкало. Гимназистка, задыхаясь от долгого быстрого бега, перешла на шаг. «Аглая Найдёновна, конечно, не поверит в искренность Руслана, — думала она, пытаясь выровнять дыхание. — Как бы ей так сказать, чтобы она поняла? И как объяснить Руслану, что это была не я? Что же я наделала! Какая же я глупая!»

Пася была очень воспитанной девочкой, поэтому раньше, чем поняла, что видит, автоматически поздоровалась:

— Здравствуйте.

И только потом замерла, перепугано уставившись на странную женщину. Маленькую, кругленькую, в фетровой шляпе, украшенной высушенным боярышником, с ожерельями из чесночных косичек на тощей шее, с коротко обрезанными валенками на ногах, валяным зелёным плащом, чей острый капюшон звенел бубенчиками. Странная женщина была одета в синий спортивный костюм фирмы «Авынас», в одной руке держала трость, грубо выструганную из светлой древесины и зачем-то остро заточенную снизу, в другой — какое-то странное приспособление: в узкую стеклянную колбочку была вставлена веточка цветущего боярышника, наклонённая вниз и болтающаяся туда-сюда. На маленьких глазках сумасшедшей блестели очки в роговой оправе.