— Любых! — фанатично выдохнула я.

И преданно выпучила глаза. Так, на всякий случай.

Туктукберг вытерла скупые слёзы, высморкалась шумно, сполоснула руки и лицо, расставила по столу мисочки с вареньем, разлила чай, вытащила пирожки, переместила их аккуратной горкой на круглый поднос и поставила по центру. И тут я поняла, что каждый пирожок был похож на мирно дремлющую кошку. Ну… не удивлена. Удивляла скорость. Я, конечно, не кулинар. Вот совсем не кулинар, но почему-то мне кажется, что выпекаться пирожки должны не пару минут. Разве нет?

— Угощайся, милая, — промурлыкала кошатница, опустилась в кресло-качалку и тотчас оказалась под живым меховым ковром.

«Здесь явно что-то не то со временем и пространством», — подумала я и поискала глазами русскую печь. Её на кухне не оказалось. Было довольно страшно пробовать странные пирожки, но деваться мне было некуда, пришлось рисковать.

— М-м-м! — восхитилась я, дожёвывая второй (или третий?) пирожок, первый проглотился сам собой.

Божественно! Волшебно! Восхитительно!

— Кушай, милая, — кивнула Туктукберг, — а я немножко отдохну. Повяжу вот…

Её спицы уютно стучали, на полу крутился большой клубок разноцветной шерсти (подозреваю, что кошачьей), и им играло сразу несколько котят. Я попробовала посчитать сколько, но они так рябили в глазах, что мне не удалось.

— В кошках лишь один недостаток, — заметила я, ярко чувствуя, как мой живот округляется, но не в силах остановиться.

Старушка замерла. Её спицы застыли. Кажется, в комнате ощутимо похолодало.

— Какой же? — голос будто ледяная игла. В стальных шипах.

— Они слишком недолго живут! — выдохнула я и разрыдалась в платок, который как-то тут же оказался перед моим лицом. — Это так ужасно! Так несправедливо! Кошки должны жить ве-е-ечно!

Меня обняли, погладили, и мы порыдали вдвоём.

— Ты хорошая девочка, — всхлипнула старушка спустя несколько минут. — У тебя доброе сердце. Котёнка я, конечно, тебе не подарю: настоящая кошка всегда найдёт хозяина. Это они нас выбирают, а не мы их. Но свитер — дарю. Пусть он согреет тебя в холодный день.

— Спасибо! — прошептала я и оторопела.

Рожки-единорожки!

Когда она всё успела? Этот самый свитер-подарок уже был на мне. Пушистый, красивой вязки, длиной до середины бедра, с модным широким воротом и короткими, широкими рукавами. Я перекинула косичку назад… Косичку⁈ Меня заплели? Когда⁈

— Не ходи на кладбище, — ласково шепнула Туктукберг, гладя меня по щеке сухонькой ручкой. — Там живёт вампир. Жестокое, кровожадное чудовище! Он убил мою Бусинку! Высосал из неё кровь до единой капли!

— Ох, святые единороги! Какой кошмар! А труп вы видели?

— Нет, — она грустно покачала головой. — Даже тельце мне не оставили. Но это мог быть только вампир! Бусинка, милая, нежная Бусинка, любила бегать по кладбищу. Там живёт семейство почтенных мышей, и моя маленькая всё пыталась их скушать. А утром, когда я пошла искать пропавшую крошечку, я видела вампира, бредущего меж могил. Так что это он. Больше некому.

Я громко разахалась, а потом спросила украдкой:

— А как Бусинка выглядела? Я поищу. Ну мало ли… что.

— Вот так, — вздохнула Туктукберг и моментально связала мне чёрного глазастого котёнка. Но я ему отомщу! Жестоко, ужасно отомщу! Я освобожу нашу землю от кровожадного чудовища! Бусенька, милая, это я тебе обещаю!

И она от души поцеловала вязанную игрушку и поставила её в невесть откуда взявшийся сервант. Ясненько.

Я валялась на топчане, сколоченном из поддонов, заваленным разным барахлом, лопала вкуснейшие пирожки, которые госпожа Туктукберг мне дала с собой, и втыкала в Пасину звонякалку.

«Так что, мне тебя ждать?» — всплыло сообщение от абонента под кличкой «любимый».

«А ты не заедешь за мной?» — нераздумывая ответила я.

Он завис на несколько минут, прежде чем напомнить:

«Раньше ты сама приходила на наше заветное место. Или ты забыла где оно?»

— Я этого даже не знала, — хмыкнула я вслух.

У Русика тачка. Отличный такой «Вовер», это я уже узнала, пролистав Пасину ленту. Однако «любимая» девушка мажора ходила на «заветное место» пешком. Высокие отношения, ничего не скажешь. «Я люблю тебя не ради твоих денег и тачек!» — казалось, вопила Пася, как только могла вопить. В том числе подрабатывая официанткой. А парню было редисочно на эти вопли.

«Я просто подумала, — набрала я небрежно, — тебе ж несложно. Ну, если человек любит другого, то он о нём заботится насколько может. И я поняла, какой же эгоисткой я была! Прости, любимый!»

И рожицу. Влюблённую рожицу с органами по перекачке крови в глазах.

«Да ничего, я не сержусь» — самодовольно отозвался кретин.

«Вот, и я решила исправиться. С сегодняшнего дня я дам тебе возможность обо мне заботиться: подвозить меня, баловать подарками, приглашением в рестораны. Знаешь, я даже не буду возражать, если ты мне нормальные шмотки купишь. Ну или поговоришь со своим папенькой, чтобы он меня на нормальную работу взял. Прости, что раньше я совершенно не думала, каким ты себя козлом чувствуешь, когда из-за моей гордости не можешь нормально позаботиться о своей девушке. Люблю тебя. Жду».

И рожицу с перекаченными губёшками, сложенными в куриную жопку.

Руслан на том конце, очевидно, пришёл в полный восторг от моей сознательности. Восторг был настолько мощным, что ответа мне не пришло.

Ну и чудненько!

Я порылась в вещах моей подопечной, нашла кожаную чёрную юбку, обрезала с неё лишние воланы, превратив в задорный миник, едва скрывающей задницу, ополоснулась в душе (а что б не воспользоваться возможностями), растёрла тело колючим от старости полотенцем, надела свежее бельё, футболку и юбку и принялась сушить волосы.

Дверь распахнулась, треснувшись о притолоку, и показалось оно.

Ну не могу я называть мужчиной нечто со смешанными вторичными половыми признаками. Грязная, заляпанная жиром майка не скрывала волосатого брюха, сиськи были бы что надо, если бы не прилепились к мужскому телу. Небритая щетина выглядела ни разу не сексуально. Глаза провалились куда-то внутрь синих мешков. М-да. Алкоголь — это зло.

— Ты на работу, дочь? — промычало вошедшее. — У тебя нет секариков двадцать… Я искал, но не нашёл.

Обернувшись и завязывая волосы в хвост, я мило захлопала глазками:

— Нет. Я больше на работу не пойду, пап. Мне учиться надо.

— А чё? Уволили? Я же говорил, надо было лучше…

— Не уволили, — я забросила рюкзак за спину. — Просто: зачем? У меня же такой чудненький, добренький папочка! Мужчина в семье. Ты же позаботишься о своей маленькой школьнице, да, папуль? А я обещаю хорошо учиться и радовать тебя прилежанием в школе.

Подошла и потрепала его обрюзгшие брыли. Чмокнула в лоб.

— И да, папусик, тебе в душ надо — воняет, как от козла. Дохлого. Уже неделю как. И на пробежку. Тебе скоро место в общественном транспорте начнут уступать, а то и скорую вызовут, решив, что ты уже рожаешь. Чмоки-чмоки! Я гулять. А ты пока вымойся, приведи себя в порядок, почини стиралку и приготовь чего-нибудь на ужин — буду поздно.

И я бодро потопала в коридор.

Резкая боль пронзила мозг, взорвалась брошенным гарпуном — папаня, схватив меня за хвост, рванул на себя, а потом швырнул в стенку.

— Ты как с отцом разговариваешь, паскуда? — зарычал, угрожающе двинувшись на меня.

— Не надо, папочка, я больше не буду, — запищала я, сжимаясь в комочек и закрывая руками лицо.

Всхлипнула. Он ударил меня ногой и… Оказался втиснут в противоположную стену.

— Сказала же: больше не буду! — заревела я, брызгая в его лицо слюной. — Ты чем слушаешь, папаня? Если тебе ухи не нужны, так, может, оборвать?

Я даже не подозревала, что глаза у Пасиного отца могут настолько широко открываться! В вытаращенных шарах я увидела собственную жуткую, клыкастую, рогатую морду, с раздвоенным змеиным языком, с раздутыми ноздрями, с пастью, которая могла бы откусить половину папеньки. Остро запахло мочой.