Но её уже тащили за руку, и чтобы не вывихнуть плечо, девушке пришлось бежать вприпрыжку. Танцующие шарахались, поспешно расступаясь. «Может, я что-то нарушила? — перепугано думала Юльси, быстро перебирая ногами. — Может, меня вышвырнут отсюда?» И испытала кратковременное облегчение от этой мысли.

Но — увы. Девушку буквально закинули в относительно небольшую комнату (но квартирка Юльси сюда бы поместилась целиком). Жертва огляделась, дрожа.

Большой кожаный диван, тяжёлые кресла, приглушённый свет, низкие столики, уставленные красивыми бутылочками с разнообразным алкоголем и блюдами с едой. Половину комнаты занимали какие-то коробки, свёртки, перевязанные яркими ленточками.

И никого.

Юльси подумала-подумала и присела на краешек кресла. Поправила подол юбочки. Ждать становилось тягостно, как будто на приёме у директора банка по вопросу отсрочки задолженности. На секунду девушка даже почти поверила, что Антроп снова взял на её имя кредит, и её и правда вызвали по этому поводу.

Атмосфера в помещении с каждой минутой густела и тяжелела. Юльси потёрла виски, снова воровато огляделась. Никого. Камер тоже не видно. Вздохнула и вытащила томик Чушберри «Совиньон из маргариток», открыла на заложенной ляссе странице и погрузилась в чтение.

— В конце концов, не в этом ли заключается наша жизнь — в способности ставить себя на место других людей и смотреть их глазами на пресловутые чудеса и говорить: «А, так вот как вы это видите. Теперь я запомню», — прошептала она.

Закрыла глаза, осмысляя прочитанный кусочек. «Совиньон из маргариток» Юльси читала вот уже полгода, смакуя каждую мысль, пробуя её на вкус и глубину. Повторяла про себя, выписывала аккуратным круглым почерком отличницы в заветный дневник, перечитывала. Ей с детства хотелось встретить вот такого же, как Чушберри, умного, тонкого, понимающего, чуткого. С кем можно было бы сидеть рядом и часами смотреть, как дождь облизывает стёкла ветхого окошка на седьмом этаже, а потом он бы просто вздохнул и сказал: «Да, мы все в каком-то смысле каннибалы…», ну или ещё что-то, может быть, ещё более непонятное и ужасно умное, над чем можно было бы потом размышлять до утра. А не вот это вот: «А котлеты ещё есть? Положь рядом, я потом слопаю».

Юльси вздохнула и повторила:

— Теперь я запомню…

— Нахрен запоминать эту хрень? — недовольно пробасили откуда-то слева.

Юльси вздрогнула, ахнула, книга выпала из её задрожавших рук. «Кто вы такой?» — захотелось завизжать ей, но из раскрывшихся губ не вырвалось ни слова, горло будто стиснули железной латной рукавицей.

Он был огромен.

Он был могуч.

Он был ужасен.

Гора литых мускулов, вены, будто перекрученные верёвки, низкий лоб с нависающими над холодными глазами бровями, выгнутый, точно у акулы рот, запавшие щёки и ещё эти… как их… татуировки в виде сплетающихся змей. «В его грудной клетке я могла бы устроить себе целую кухоньку, с диванчиком, столиком и миниатюрной плиткой» — мелькнула странная мысль в голове.

Юльси сглотнула, облизнула разом пересохшие губы.

Ой, мамочки!

— Простите, что вы имеете в виду? — наконец удалось просипеть ей.

— Хрень это, говорю, — великодушно пояснил монстр, упёршись татуированными пальцами в массивных печатках в чёрные джинсы. — Нахрен себя ставить на место другого хрена? Ты всё одно нихрена не поймёшь нахрен. Только вообразишь, что чё-то понял. Я хренею с этих хренявок охреневших в край.

Юльси пару раз мигнула. Проследила взглядом за струйками пота, стекающими с мышечных холмов на волосатой груди, точно ручейки. Попыталась понять смысл заявления, но мозги напрочь отказывались переводить с монстрячьего на человеческий язык.

— Я вас не понимаю…

— Ну вот смотри, нахрен: я — хозяин, ты — дамка. Если хозяин охренеет и в твою-то хреновую шкурень влезет, так он уже никаким хозяином нахрен не будет, а станет хреновым петухом.

Всё это он говорил совершенно серьёзно, но Юльси зажмурилась и потрясла головой. Петух, курочка, хрен, редиска, хозяин… Прям сказка какая-то детская! Мозг постепенно привыкал отсеивать из речи ненужные слова-паразиты, идентифицировав их как словесный мусор. Очевидно всё, что имело овощной корень, можно было вынести за скобки без потери смысла. Но даже с этим допущением она не могла понять, что монстр имеет в виду.

— Можете повторить помедленнее? — взмолилась она наконец.

Чудовище повторило.

Юльси прокрутила в голове предложение ещё раз и вздохнула: от повтора понятнее оно не стало.

— То есть, вы хотите сказать, что, если чересчур эмпатичный оборотень не сможет конгруэнтно адаптироваться в системе другого существа, и это вызовет антиномию, переходящую в оборот в петуха, или там, козла, например, или…

— Ты варганку не крути. Про козла ни хрена не было. И хорош лясы точить, раздевайся.

«С любым человеком можно найти общий язык, — подумала Юльси и послушно сняла старенькое пальтишко (при вампире раздеться она постеснялась, не зная точно, куда повесить верхнюю одежду). — Главное, быть вежливым и внимательным».

— Спасибо большое, а где здесь вешалка?

— Да рядом ложь. Делов-то.

Сердце стукнуло. Губы свела судорога. Юльси закрыла глаза, глубоко вдохнула, медленно выдохнула. «Он просто большой и несчастный человек, — попыталась успокоить себя. — Но, вероятно, добрый, заботливый. Заметил ведь, что мне жарко. И в чудовище тоже может быть что-то доброе. Нельзя судить по внешности».

— Благодарю, — снова выдохнула она.

Развязала шарфик, сложила пальтишко на пухлую ручку глубокого кресла, сверху — шарфик и берет. Подобрала с пола книгу, убрала в рюкзачок. Снова села, сложила ручки на коленях и доброжелательно посмотрела на монстра.

— Так о чём вы хотели со мной поговорить?

— Вся раздевайся, — прохрипел тот, глядя на неё странным взглядом. Дурно ему, что ли? — Не боись, не украду. Потом всё оденешь.

У каждого человека есть своя точка бифуркации. Какое-то уязвимое место, куда категорически нельзя наступать ни одному человеку. Юльси вздрогнула, стиснула рюкзак и губы, задрожала всем телом, пытаясь остановить поднимающуюся мутную волну ярости.

— Ты чего это? — заметил перемену монстр. — Шмотки, конечно, дрянь. Хочешь, новые куплю? Вот прям сейчас прикажу принести, оденешь новьё и уйдёшь гагарой…

— Не смейте! — прошипела Юльси.

Чудовище опешило и невольно отпрянуло. Но было уже поздно.

— Никогда! — прошипела девушка, сотрясаясь всем телом. — Никогда не смейте так говорить! Одевают Надежду, надевают одежду! Неужели так трудно запомнить⁈ Неужели вы не учились в училище или гимназии⁈ Ну как можно, как можно так выражаться? Это же убийство родного языка! Как можно не знать свой собственный язык! Великий, могучий, прекрасный, животворящий арусский язык!

— Простите, — смутился монстр, и лицо его полыхнуло багрянцем, а глаза сделались растерянными.

Но Юльси уже несло.

— Вы можете меня убить, избить, ограбить, или что там ещё вы делаете с человеческими женщинами? Вышвырнуть меня из клуба. Заставить заложить квартиру, чтобы отдать долги Антропа, которые я не делала, апеллируя к моему чувству ответственности. Заставить сутки слушать эту чудовищную немузыку. Но никогда! слышите? никогда не издевайтесь над моими ушами! Эти ваши «ложить», «одеть одежду» просто чудовищны! О святые единороги! Что я вам такого сделала, что вы так издеваетесь надо мной? За что⁈

И она бессильно разрыдалась, закрыв ладошками лицо.

— Детка, прости, — чудовище вдруг легко переместилось с дивана к ногам пленницы, сев на корточки, взял пальцами её за запястья, развёл руки и сверху вниз заглянул в несчастное лицо. — Зуб даю, выучу. Херня вопрос. Я упал на тебя.

Внезапно дверь распахнулась, и меведеоборотень засунул в вип-комнату нос:

— Шухер! Нравники. Кто-то растрезвонил. Нужно рвать когти.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

*дамка (уголовное) — женщина