Рано утром я прохожу 1600 шагов через холм к своему старому дому. Внутри я наливаю стакан воды и спускаюсь в кабинет, обходя открытые коробки, с помощью которых я сортирую последнее десятилетие своей жизни.

Ожидая загрузки ноутбука, я достаю из кармана SD-карты. Они у меня уже несколько месяцев — десять месяцев, если быть точной, с того дня, как дело закрыли, — но до сих пор я не могла убедить себя посмотреть их. Теперь я перебираю их и вставляю одну в кардридер. Появляется папка, и я колеблюсь лишь мгновение, прежде чем нажать.

Вот оно: последнее видео с одной из пяти тайных камер Ксандера.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы найти их все. Я поняла это примерно в то же время, когда узнала о партнерстве Ксандера с Shake Awake. Я проснулась и обнаружила картину койота на маленькой стене между нашими кабинетами в комнате записи. Само искусство было нормальным, но его размещение показалось мне странным. Слишком большое для этого места. Учитывая все, что происходило, я отмахнулась. Какая разница. Но на следующее утро, после того как я набросала главу своих мемуаров, пока Ксандер был у стоматолога, я посмотрела на нее снова.

К тому моменту имело смысл, что он был готов на что угодно. Мне пришлось обыскивать дом короткими, незаметными промежутками времени, чтобы не вызвать подозрений. Он был хитер. Прятал их в электрических розетках и поддельных USB-зарядках. В будильнике в нашей спальне. Когда я призналась в этом Карлотте, она закрыла глаза и глубоко вдохнула через нос.

— Думаю, тебе пора нанять адвоката. — У меня уже он был. Через неделю я встретилась с Луной в доме Карлотты, моем первом «безопасном доме», и мы обсудили варианты дальнейших действий.

Это видео с той первой камеры, спрятанной в текстурированном черном кончике хвоста койота, на которое я нажимаю сейчас. Смотрю, затаив дыхание, как Ксандер сжимает мои руки в зернистом полумраке. Он сжимает их так сильно, что его костяшки белеют, а я пытаюсь вырваться. Он уже остановил перевод денег, уже слышал эпизод, который я отправила Луне. Но больше всего его беспокоит обмен между мной и Бенни.

— Ты любила его все это время, не так ли? — Когда я не отвечаю, он бьет меня тыльной стороной ладони по щеке. — Не так ли?

Я отшатываюсь, закрывая лицо.

— Прекрати, — кричу я.

Он снова хватает меня за руки, тряся меня, как тряпичную куклу.

— Не так ли?

Я снова сопротивляюсь, но он вне себя. Я беспокоюсь, что зашла слишком далеко. Когда он заносит руку для нового удара, я вонзаю колено ему в пах. Он издает животный вопль, и, когда я отшатываюсь, он толкает меня в спину. Сильно. Именно моя голова ударяется о стол для записи, а не его. Я падаю на пол, и он опускается на колени.

Когда комната перестает кружиться, он помогает мне встать, нежно, так нежно, будто я какая-то драгоценная, хрупкая вещь. Он целует мой опухающий лоб. Я плачу, а он говорит, что любит меня. Снова и снова.

Затем он замирает.

Мы оба замечаем Луну в окне. Она не помещается в кадре, но выражение ее лица — смесь ужаса и недоумения — навсегда запечатлеется в моем мозгу. Крепко обнимая меня, Ксандер кричит ей, чтобы она уходила, пока она пытается открыть дверь. Ручка не поддается, и она хлопает по стеклу, крича, чтобы он отпустил меня.

Его челюсть сжимается, вены вздуваются на шее.

— Уходи! — кричит он, и я пользуюсь этим отвлечением, чтобы сильно пнуть его по голени. Он взвизгивает и сгибается от боли, и мне снова удается вырваться.

Прежде чем он успевает прийти в себя, я тянусь к Фонзи.

Один удар. Короткий удар сверху вниз, прямо в его голову. Один глухой удар, который отправляет его на пол, оглушенного, но очень даже живого.

Кажется, следующая часть движется на двойной скорости. В соседней комнате разбивается стекло, и Луна врывается из моей спальни. Не останавливаясь, она бежит прямо мимо Ксандера, чтобы впустить Карлотту и Эмиля через дверь террасы. Хотя я не поняла их внезапного появления в то время, я узнала позже, что они услышали крики Луны и прибежали. Благословение небес, потому что Ксандер уже снова поднимается на ноги. Эмиль берет на себя роль, удерживая Ксандера животом вниз на полу полицейским захватом, пока Карлотта выводит меня на улицу, подальше от камер.

Я не вижу нас сейчас, но помню, как мои волосы хлестали по лицу, как Карлотта кричала сквозь завывания ветра:

— Ты готова теперь?

Я кивнула.

— Отвези меня в убежище.

Она схватила меня за локоть и повела к улице, в свой открытый гараж, где мы забрались в ее черную «Camry». Прежде чем завести двигатель, она повернулась ко мне.

— Быстро, пока мы не поехали — есть что-то, что тебе абсолютно необходимо?

Я прикрыла рот.

— Мои лекарства.

— Где они?

Я сказала ей, и она один раз кивнула.

— Сиди здесь, — сказала она. — Я сейчас вернусь.

Ожидая в запертой машине, с пульсирующей головой, я могла думать только о том, что не должна была впутывать Бенни. Я просто хотела, чтобы Ксандер увидел, как мы образуем единый фронт против него. Запись эпизода, который мы могли бы выпустить в эфир при необходимости, который я сохраню в безопасности у Луны до тех пор, пока не придет время, если оно настанет. Я знала, что Ксандер вернется домой в ярости, посмотрев на нас через свои камеры наблюдения, и когда у меня будет доказательство его жестокости — доказательство на его собственных чертовых камерах, доказательство помимо синяков, раскрасивших мою кожу, — я смогу использовать это против него и заставить его оставить меня в покое и дать развод. Аудиозапись и видеозапись — комбо из двух ударов безопасности, чтобы гарантировать мою свободу. Но затем я струсила, и Бенни сказал мне, что любит меня, и я просто не смогла. Я не могла объяснить, почему так долго скрывала правду. Не хотела видеть беспокойство в его глазах. Мне было стыдно, и я пообещала себе, что исправлю все между нами, когда вернусь из убежища.

Но, конечно, у меня нет записи того, как я сижу в машине Карлотты и обдумываю все это. То, что я смотрю сейчас, — это то, что произошло в комнате после того, как я ушла. Тот момент, о котором я ничего не знала и не понимала, пока Луна не пробралась в мою больничную палату утром после моей операции.

Я смотрю момент, когда Ксандер умирает.

Это происходит без предупреждения. Минуту он борется с полицейским захватом Эмиля, в следующую — он совершенно неподвижен.

Вот так просто.

Эмиль проверяет его пульс, ругается и переворачивает его на спину.

— Что происходит? — спрашивает Луна, пока Эмиль начинает непрямой массаж сердца.

Она смотрит мгновение, ошеломленная. Затем она ругается. Ругается и бормочет:

— О боже, о боже. — Она достает свой телефон.

— Что ты делаешь? — кричит Эмиль.

— Я звоню 911!

— Не сейчас. — Он останавливает компрессии. — Подожди.

— Что ты… что?

Осматривая глаза Ксандера, сначала левый, затем правый, он говорит:

— Черт.

Это, прямо здесь и сейчас, тот момент, когда Карлотта возвращается за моими лекарствами. Она замирает в открытой двери.

Увидев ее, Эмиль со вздохом опускается на пятки.

— Черепно-мозговая травма.

— О, — говорит Карлотта. — О нет.

— Черт. Черт, черт, черт. — Луна снова возится со своим телефоном.

Карлотта мягко вынимает его из ее дрожащих рук.

— Подожди минуту, — говорит судья, все еще оглядывая комнату. Когда она, кажется, удовлетворена тем, что видит, она один раз кивает Эмилю. Он кивает в ответ.

— Ладно, — говорит Карлотта Луне. — Давайте обсудим это.

Луна явно ошеломлена, но не спорит. Она вытирает слезы со щек, пока они втроем перебирают все возможные исходы. Убийство. Непредумышленное убийство. Самооборона. Несчастный случай. Будет суд. Это будут национальные новости. Международные новости. Это почти наверняка разрушит мою жизнь.

— Но это не должно заходить так далеко, — говорит Эмиль.