Я смотрю на камин, облицованный плиткой в стиле Батчелдера, который Джой по ошибке назвала «холостяцким», пока Ксандер не поправил ее своим певучим голосом. Все это происходит слишком по-настоящему. Мне хочется заткнуть уши. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Келлер кашляет в сгиб локтя, захлебываясь мокротой. Ее янтарные глаза изучают нас, прежде чем она тянется к телефону.

— Я уделила минутку, чтобы проверить их соцсети, пока была внизу.

Она показывает нам экран. На фото Джой, с широкой улыбкой и копной каштановых волос, с ямочками на щеках, уютно устроилась на этом самом диване в обнимку с златовласым Ксандером. Застигнутые в середине шутки, они выглядят как модели, позирующие для рекламы мебели.

— Это хорошее их фото?

Мое сердце сжимается, когда я киваю.

Через час приезжают криминалисты в перчатках и бахилах, в шапочках и комбинезонах. Они снимают мои отпечатки пальцев. Они снимают отпечатки пальцев Мэллори. Голова раскалывается, как сигнальная ракета на обочине, перед глазами мелькают точки. Я понимаю, что ничего не ел весь день. Я хочу уйти и в то же время остаться, но не могу остаться, потому что дом теперь считается потенциальным местом преступления, а я не могу уйти, не сделав одну вещь.

— Я оставил сумку в кабинете, — говорю я, когда приходит время уходить.

Келлер велит Прайсу проводить меня, но я спускаюсь вниз раньше, чем он успевает встать с кресла. Из ванной Джой доносятся звуки — там работают по меньшей мере двое из технической команды. У меня учащается пульс, пока я быстро собираю все необходимое в комнате звукозаписи. К тому времени, как ко мне присоединяется Прайс, я уже поглаживаю блестящий утиный хвостик Фонзи на удачу.

— Откуда я знаю этого парня? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему, сердце все еще колотится от адреналина. Вопрос довольно невинный, но по какой-то причине я не могу заставить себя ответить.

Прежде чем мы с Мэллори берем собак за поводки, я задаю Келлер последний вопрос.

— Мне стоит сделать объявление? В подкасте? На случай, если у наших слушателей есть какая-то информация?

— Я не могу вам запретить, но не рекомендовала бы. — Келлер для убедительности качает головой.

Я благодарю ее и обещаю быть на связи.

На улице уже темно, когда мы с Мэллори выходим на дорогу. В самом абстрактном смысле я осознавал, что свет за окнами менялся, но это все равно ощущается как предательство. Мир не должен вращаться вокруг своей дурацкой оси, будто ничего не изменилось. Моя голова раскалывается, пока мы запускаем собак в заднюю часть джипа Мэллори. Они возбуждены; думают, что отправляются в приключение. Я сажусь на пассажирское сиденье и жду, пока Мэллори сядет. Она пристегивается, поправляет зеркала. В джипе тихо, только собаки тяжело дышат сзади, и я уже собираюсь спросить, почему мы не едем, когда она со всей силы бьет ладонями по рулю.

— Бляяять.

Я выдыхаю весь воздух из легких.

— Я знаю.

В конце концов, она заводит машину. Прежде чем включить передачу, она поворачивается ко мне.

— Что это?

Я смотрю на сумку, которую держу на коленях.

— Просто мои вещи, — вру я.

Это случилось внезапно. Сердечный приступ на заправке. Рональд поставил пистолет на место и сел на водительское сиденье своего пикапа, и к тому времени, как кто-то заметил его, поникшего на центральной консоли, его уже не стало. Бенни уехал домой улаживать дела с наследством и в итоге задержался на три месяца. Несмотря на то, что ранняя смерть Хелен показала, насколько хрупка жизнь, никто не учел возможности ранней смерти Рональда, и его дела были в полном беспорядке. Мое сердце разрывалось за моего лучшего друга. Он все еще пытался смириться с потерей матери, и теперь, без всякого предупреждения, стал сиротой. Я предложила приехать, но он не хотел, чтобы я путешествовала одна. Это были первые дни приема нового препарата для улучшения когнитивных способностей, и я страдала от головокружений и мигреней.

В те три месяца я чувствовала тревогу и собственную беспомощность. Одиночество.

В те три месяца я встретила Ксандера.

Наша встреча была классической для кофейни: милая случайность. Он схватил мой капучино, я — его; мы осознали ошибку одновременно.

— Тройная порция с овсяным молоком и щепоткой корицы? — спросил он, зачитывая с моего стаканчика своим сладким, мелодичным акцентом.

Я прочла его; было то же самое.

— Думаю, нет смысла меняться… — Я перечитала имя, написанное маркером. — Зандер?

— «Кс», не «З». — Он взглянул на напиток, который должен был быть моим. — Догадываюсь, твое имя никто никогда не пишет с ошибкой.

— Рой? — Я покачала головой с невозмутимым видом. — Никогда.

Он рассмеялся, и мои губы расплылись в улыбке.

— Твоя ямочка на щеке совершенна, — сказал он.

— Твои волосы очень светлые.

— Не хочешь присоединиться ко мне за моим столиком?

У него была такая улыбка, какую можно ожидать в фильме по Джейн Остин: идеально несовершенная. Только с такими волосами, этими голубыми глазами и этими острыми скулами эффект был скорее Тора, чем Дарси. А Тор мне нравится. И я сказала «да».

В разговоре не было ни единой паузы. Казалось, я была ему интересна; в свою очередь, я чувствовала себя интересной. Мое детство в типовом районе глубинной Калифорнии оказалось вовсе не скучным! Графический дизайн — это захватывающе!

Ксандер недавно уволился с очень стрессовой позиции регионального менеджера в «Hugo Boss», чтобы попробовать свои силы в индустрии развлечений.

— Мой отец продюсирует фильмы категории «С», которые приносят доход, но я мечу в категорию «Б» и, надеюсь, со временем, попасть в «А».

Ему было двенадцать, когда его родители развелись; в том же году его отец перевез его и его пятилетнюю сестру из Дании в Лос-Анджелес.

— Ты тогда еще и подростком не был, — сказала я. — Я бы подумала, что ты недавно переехал, судя по акценту.

— Не хочу его терять, — сказал он смущенно. — Мне говорили, что он очаровательный.

Кто бы ему это ни сказал, был абсолютно прав. Я опустила голову, скрывая румянец, и немного отступила, выразив удивление, что его отец увез его так далеко от матери.

Он пожал плечами.

— Моя мать была не создана для воспитания детей.

— Ты когда-нибудь видишься с ней?

— Ее больше нет рядом. Как и моего отца, кстати.

Это заставило меня вспомнить о Бенни. Когда я сказала, что соболезную его утрате, он отмахнулся от моих соболезнований.

— Нет-нет, не в том смысле. Они просто живут своей жизнью.

— Тогда соболезную этой утрате.

Он задумчиво склонил голову набок.

— Мне тоже жаль.

Мы просидели там два часа, достаточно долго, чтобы я начала уставать. Когда я упомянула о своем расстройстве сна, он подпер подбородок ладонью.

— Нарколепсия, — произнес он, словно смакуя слово. — Как чудесно уникально.

Никаких безвкусных шуток о Спящей красавице или бестактных замечаний о том, как, должно быть, хорошо так много спать. Он не предположил, что я наживаюсь на этом, чтобы получать пособие по инвалидности, на том основании, что я «не выгляжу инвалидом». (О да, друзья, я слышала и такое.) Ксандер говорил всё, что нужно. Я была чудесно уникальна.

Мы сходили на два свидания за два вечера, оба закончились на моем пороге нежным поцелуем. Я не была уверена, что думать об этом неожиданном повороте событий, но Ксандер был добрым и красивым, и мне было одиноко.

На третью ночь у меня поднялась высокая температура.

— Я принесу тебе суп, — сказал он по телефону.

Я была почти уверена, что эта температура — очередная ступень в череде побочных эффектов от лекарств, поэтому я позволила ему. Он пришел не с супом, а с ингредиентами для супа, которые принялся готовить с нуля на моей кухне. Я не помню, как отключилась, но когда я очнулась несколько часов спустя, он был рядом со мной на покрывале, его волосы были умилительно взлохмачены.