— Думаю, возможно, ты меня не расслышала. — Он подождал, пока я подниму взгляд. — Это изменит нашу жизнь.

— Нет, расслышала. Это отлично. — Я выдавила улыбку. Мой компьютер глючил весь день, и я должна была пропустить свой дедлайн. Я была расстроена и напряжена, и он говорил это не в первый раз. У меня не было ни сил, ни желания изображать восторг по поводу очередного меняющего жизнь сценария, который, вероятно, не изменит нашу жизнь. — Я так рада за тебя.

Я была недостаточно убедительна. Он заметно сник. И тогда я подавила вздох, сохранила свой проект, отправила компьютер в спящий режим и повернулась к нему.

— Расскажи подробнее.

Это была паранормальная романтика.

— Как «Привидение», только беременна героиня Деми Мур. Так что представь себе ту сцену с гончарным кругом, только Деми Мур рожает.

— Ничего себе, это… — Я подыскивала нужное слово. — …напряженно.

Ксандер прокрутил мне весь сценарий по сценам. Я могла бы прочесть его быстрее, но это было неважно. Ксандер сиял. К тому времени, как он закончил, я была, по крайней мере, рада, что он счастлив.

Обвив руками его талию, я сказала:

— Что теперь?

— Теперь… — Он посмотрел на меня сверху вниз своими глубокими голубыми глазами, улыбнулся своей идеально несовершенной улыбкой и сказал своим медовым голосом: — У нас будет ребенок.

Я рассмеялась.

— Ты говоришь фигурально, да? Ребенок призрака?

— Нет. — Он наклонился, чтобы поцеловать мой лоб. Мой нос. Мою щеку. Его губы, щекоча, спустились к ключице.

— Ты говоришь не то, о чем я думаю, — прошептала я.

Он поцеловал меня в шею.

— А что, если говорю?

В комнате стало жарко. Мое сердце трепетало так быстро, что я закашлялась.

— Но мы только поженились.

— И что?

— И у нас нет денег.

Он провел губами по моей челюсти.

— Пока.

— У нас также нет места.

— Пока.

— Но… — я немного отстранилась и прижала руку к его груди. Он вел себя так, будто фильм уже получил «Оскар», но я знала, как это бывает. Он будет предлагать сценарий разным людям, привлечет пару знаменитостей, а затем потратит следующие несколько месяцев, а то и лет, на поиск финансирования. У него постоянно было несколько сценариев на разных стадиях подготовки к съемкам, но ни один из них пока не принес нам денег. Чтобы диверсифицировать свой портфель, он начал вкладывать небольшие суммы в различные традиционные предприятия, с владельцами которых познакомился через местные группы инвесторов. Пивоварни, пончиковые, фермы по выращиванию каннабиса и тому подобное. Я не хотела вникать в детали, но всякий раз, когда я спрашивала, как у него идут дела, он улыбался и напоминал мне, что играет вдолгую. Это означало, что пока что мой доход позволял нам держаться на плаву. И это было нормально. Я была согласна на долгую игру. Чем еще был брак, как не долгой игрой? Только дети были другой разновидностью долгой игры.

— Нельзя ли подождать, пока эти вещи перестанут быть «пока»?

— Можно. — Он растягивал слова так медленно, что казалось, будто он выкрикивает то, что осталось недосказанным. Разве я не хочу ребенка?

Я не стала напоминать ему, что мы уже обсуждали это. Я переживала, как это отразится на моем здоровье. Я знала других женщин с серьезными нарушениями сна, которые с трудом переносили беременность и ранний период материнства. Возможно ли это? Да. Для меня многое было возможно: при наличии планирования. При наличии времени. И, возможно, при наличии помощи, которую мы пока не могли себе позволить.

— Можем мы обсудить это позже?

«Позже» наступило на следующий вечер во время двойного свидания с Бенни и Луной. Мы были на открытии галереи на складе на Ла-Бреа, где художник создавал скульптуры из строительного мусора и использованных упаковок от еды. Потягивая дешевое вино из пластиковых стаканчиков, мы бродили по душному залу, пытаясь найти смысл в кучах мусора.

— Я почти уверен, что это самолет, — сказал Бенни, указывая на груду арматуры и оберток от «Баттерфингер» посреди полированного бетонного пола.

— Потому что…? — Я не видела ничего, что намекало бы на самолет.

— Просто подумал, это могло бы вызвать обсуждение.

— В таком случае, у меня есть тема для разговора, — сказал Ксандер.

— О том, как несправедливо, что некоторые люди рождаются с таким выдающимся талантом, как этот, в то время как остальные обречены на посредственность? — сказал Бенни.

Луна толкнула его локтем.

— Говори за себя.

Ксандер улыбнулся.

— Дети.

— Простите, что? — Голова Бенни откинулась назад, взгляд метнулся между мной и Ксандером. — Есть что-то, что вы хотите нам рассказать?

— Нет. Да. Нет. — Я попыталась рассмеяться. — Ксандер хочет ребенка.

— Сейчас? — спросил Бенни. — В смысле, скоро?

— Нет, — сказала я, в то время как Ксандер сказал:

— Может быть?

— Что ж, это… — Луна уставилась на меня таким пронзительным взглядом, что, клянусь, могла бы заглянуть мне прямо в душу. — А ты хочешь ребенка?

В то время я еще не могла ответить на этот вопрос, и Луна знала это. Возможно, чтобы спасти меня от глупости, она добавила:

— Я точно нет.

Бенни резко обернулся.

— Что?

— Что «что»?

— Никогда?

Луна склонила голову набок.

— Насколько я понимаю, ты хочешь.

— Ну, я имею в виду. — Он пожал плечами, явно озадаченный. — Не сейчас.

— Тогда откуда ты знаешь, что захочешь потом?

— А ты откуда знаешь, что не захочешь?

Она вызывающе подняла бровь.

— Ты хочешь сказать, что я недостаточно хорошо себя знаю, чтобы принять взвешенное решение об этом?

— Я бы не посмел.

Ксандер рассмеялся так громко, что все в радиусе двадцати футов обернулись, чтобы посмотреть. Это разрядило напряжение, и Бенни снова повернулся ко мне.

— А как же твое расстройство сна?

— Я буду брать ночи на себя, — сказал Ксандер. Должно быть, он услышал себя, потому что быстро добавил, снова смеясь: — А когда это не сработает, наймем ночную няню.

Вся эта идея казалась нереальной, но Ксандер не сдавался. Через несколько месяцев это стало казаться неизбежным. Мы шли в ресторан, ведя совершенно взрослый разговор, когда мимо проезжала коляска, и он вдруг начинал корчить рожицы смущенному ребенку, а я оставалась стоять рядом с молодой мамой со своим все еще плоским животом, извиняясь за то, что прервала их прогулку. Он был абсолютно одержим.

Я слышу, как вы все умиляетесь, пока я это пишу.

Я также могу предсказать вашу следующую мысль: «Подождите. У них же нет ребенка».

Я раскрываю много личной информации в подкасте. К лучшему или к худшему, вы все знаете о моих детских влюбленностях, моих пищевых пристрастиях, моих злоключениях с психическим здоровьем, даже о грибке на ногтях, с которым я борюсь с 157-го выпуска. Я столько раз говорила, не подумав, что иногда переживаю, что мой фильтр сломался. Но единственная тема, о которой я ничего не рассказывала, — это дети.

Люди строят догадки. Я не могу их винить. Я тоже строю догадки. Если человек достиг определённого возраста и у него нет детей, невольно задаёшься вопросом: почему. Неважно, счастлив он или одинок, женат или разведён, нейроотличен или нейротипичен, психопат или телепат, богат или едва сводит концы с концами — или ничего из вышеперечисленного, или что-то из вышеперечисленного. Ты задаёшься вопросом. Ты удивляешься, почему в определённом возрасте у этого человека нет детей.

Я — человек определённого возраста. И я действительно забеременела.

Луна везет нас четверых обратно через холм на своей двадцатилетней «хонде». Внутри пахнет так же — лосьоном и кожей.

— Не могу поверить, что у тебя до сих пор эта машина, — говорю я, не подумав, все еще пытаясь переварить то, что мы только что узнали.

— О чем ты говоришь? Она практически новая.

Ее дом тоже такой. Полный поношенной, но функциональной мебели. Неважно, что она может позволить себе лучше. Ей требуется много времени, чтобы признать, что вещи отслужили свое. Сначала они должны сломаться.