Однако мне приходит в голову, что моя подруга, следующая расписанию, вероятно, уже начала писать свою. На ее компьютере я выполняю поиск по запросам «книга ЭИМСТЖ», «мемуары», «Macmillan» и «нон-фикшн».

Я начинаю задаваться вопросом, не является ли защищенный паролем PDF-файл тем, что я ищу, когда нахожу документ Word под названием «Я могу спать где угодно». Открываю его.

И вот оно.

Три главы. Не так много, как я надеялся, но все же. Двадцать шесть страниц Джой.

Это как повернуть время вспять — встретить Джой в баре «Эхо», подпевать каверу на «Lovesong». Я знал с того самого момента, что она станет важной частью моей жизни. Провожая ее домой, я думал: «Не облажайся. Не облажайся». Потому что я был неудачником. После смерти мамы это почти стало моим девизом, и когда я нашел Джой в «Эхо», я все еще выбирался из своей ямы. Я не хотел утащить ее за собой. Я хотел встретить ее на вершине. И поэтому я ступал осторожно. Сказал ей, что я не в хорошем месте. Что мы должны быть просто друзьями. Я сделал то, что считал лучшим.

Я перестарался.

Когда умер мой отец, я понял, что натворил. Неделями я размышлял о вымысле справедливости, пока мы с сестрой упаковывали фотоальбомы на чердаке и находили новые дома для чучел отца. Иногда по ночам я находил Сару в шкафу в спальне, где она сидела, скрестив ноги, и плакала, уткнувшись в одежду родителей. В другие ночи она находила меня рыдающим на капоте старого потрепанного пикапа отца. Оба наших родителя погибли в машинах. Оба наших родителя были мертвы.

Когда закончился мой срок условно-досрочного освобождения, я понял, что у меня больше нет оправданий. Жизнь была полна неопределенности. Если не краткости. Я покончил с осторожностью. Я собирался сказать Джой, что хочу большего. Никакой «дружбы». Я хотел всю ее. Но разговор должен был состояться лично.

Увидеть ее лицо было как открыть окно в душной комнате. После месяцев, проведенных в разбитом состоянии, я снова стал целым. Мы ели пиццу, и она положила голову мне на плечо. «Мне нужно кое-что тебе сказать», — сказала она.

Мне пришлось сжать ноги, чтобы руки перестали трястись. «У меня вроде как тоже есть кое-что тебе сказать».

«Ладно, но я первая», — сказала она. И тогда я узнал о Ксандере.

Мне было слишком стыдно, чтобы объяснить, почему я расстроен. Как я мог так ошибиться? Как я мог позволить себе поверить, что заслуживаю счастливого конца? Я кипел несколько дней, и только после встречи с Ксандером смог расслабиться. Он мне понравился — я мог неохотно признать это, — но он был не в ее вкусе. Это не продлится долго. Я был в этом уверен.

Я ошибался.

Главы заканчиваются, когда Джой переезжает к Ксандеру. Хотелось бы, чтобы было больше. Хотелось бы, чтобы здесь были ответы. Но их нет. Я закрываю ноутбук Джой и кладу голову на руку, и следующее, что я помню, — звонок в дверь.

Тако. Я вытираю слюну с лица и встряхиваю конечностями. Идя к двери, я говорю себе, что все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Но когда я открываю дверь, это не ужин. Это Келлер и Прайс.

И я почти уверен, что все не будет хорошо.

Мы с Бенни снова столкнулись в редкий дождливый июньский день. Я увлеклась рисованием — Ксандер называл это «кукольным искусством», потому что холсты были меньше моей ладони, — и зашла в «Blick», чтобы пополнить запасы. Сначала я услышала голос Бенни, потом его смех и застыла на месте. Мы не разговаривали с тех пор, как Ксандер выгнал его из нашей квартиры, и мне неловко в этом признаваться, но я чуть не бросила корзину и не убежала. Я не знала, что сказать.

Я до сих пор помню выражение его лица, когда он завернул за угол и увидел меня возле стеллажей с холстами.

— Джой? — сказал он. Словно, может быть, это была не я. Словно, может быть, ему показалось.

— Привет, Бенни, — с трудом выдавила я. Прошло три года. Целых три года. И за это время я превратилась в матрешку из эмоций. Поначалу я была слишком подавлена и разбита, чтобы отвечать на звонки, не могла собраться с силами и взять в руки телефон, не говоря уже о том, чтобы выдержать целый разговор.

По мере того, как усталость отступала, во мне нарастало возмущение. Как Бенни посмел сказать, что я не хотела ребенка? Конечно, я хотела ребенка. Неужели он думал, что я стану матерью только ради того, чтобы угодить мужу? Если бы это было так, мне бы не было так чертовски грустно.

Еще глубже я чувствовала стыд. Бенни видел меня у окна. Он знал, что я слышала, как он спорил с Ксандером, знал, что я предпочла остаться скрытой. Я смотрела, как Бенни уходит, видела боль в его глазах и ничего не сделала, чтобы все исправить. По сей день у меня нет оправдания моему поведению, кроме того, что я просто… не могла. Просто не могла.

Проходили месяцы. Месяцы и еще месяцы. Я знала, что это я должна протянуть руку, но каждый раз, когда я представляла себе этот разговор, я начинала плакать. Пропасть между нами стала такой широкой. Как до этого дошло? Это не имело никакого смысла. Бенни понимал потерю. Он знал, каково это — действовать иррационально в состоянии скорби. Он должен был знать, что мы с Ксандером были не в своем уме. Именно поэтому еще больнее было то, что он не приложил больше усилий. Все эти месяцы, месяцы и еще месяцы, он не звонил и не писал. Ни разу. Его молчание было таким громким, что я ничего больше не слышала. Он ушел от моего окна, и это было… всё.

И вот так в самой глубине моей матрешки оказалось разбитое сердце.

Печаль порождает печаль; теперь я понимаю это слишком хорошо. Было тошнотворно приятно нагромождать ее, и поэтому я позволила себе поверить, что Бенни больше не заботится обо мне, что он больше не хочет быть моим другом. Я оплакивала своего ребенка, а затем оплакивала нашу дружбу, и это было самое несчастное время в моей жизни.

И вот теперь Бенни стоял здесь, глядя на меня сверху вниз с осторожной, озадаченной улыбкой, словно я была милым, но потенциально опасным животным, которое случайно пересекло его путь.

— Ты в магазине художественных принадлежностей, — глупо сказала я.

Его борода стала длиннее, кудри блестели, а футболка Wilco была на размер больше. Он уронил свою корзину, сократил расстояние между нами и обнял меня.

Я обняла его в ответ, крепко, а потом еще крепче, и когда мы отпустили друг друга, я ударила его кулаком в живот. Воздух вырвался из него со стоном, и он отступил назад; его челюсть отвисла от шока.

— Это за то, что ты не звонил мне, — объяснила я. — А теперь ударь меня в ответ.

— Что?

— Ударь меня. — Я энергично указала на свой живот. Я тоже хотела, чтобы у меня перехватило дыхание. Я хотела быть наказанной за то, что была такой ужасной подругой. — Я тебе тоже не звонила.

— Что значит «тоже»? — Он покачал головой, ошеломленный. — Я звонил тебе сто раз. Тысячу.

— Заткнись, — резко сказала я, прежде чем моя уверенность уступила место замешательству. Он лжет, правда? Он должен лгать. Я достала из сумки свой телефон и протянула его, словно само его существование могло опровергнуть слова Бенни. — Нет, не звонил.

— Звонил. А потом я позвонил Ксандеру, и он сказал мне, что ты заблокировала мой номер.

— Он не говорил этого, — сказала я, менее убедительно.

— Думаешь, я это выдумываю?

— Я… — Мне хотелось думать, что да. Я не была готова обдумывать, что это будет значить, если нет. — Я не понимаю.

Грудь Бенни вздымалась и опускалась. Я больше не могла прочитать выражение его лица.

— Ты не блокировала меня? — тихо спросил он.

Я нахмурилась, глядя на него из-под челки.

— Я бы никогда тебя не заблокировала.

Мы уставились друг на друга, моргая, фокусируя эту новую реальность, пока покупатели болтали с продавцами в соседних проходах.

— Так приятно тебя видеть, — сказала я наконец.