Я все еще была в замешательстве.

— Если они спросят его обо мне и у него будет странная реакция, это будет менее подозрительно, — объяснила она. — Мы разведены. Это сложно. Но они знают, как он к тебе относится. Если он узнает правду, они как-нибудь выведают ее у него. И он никогда себе этого не простит, если ты в конце концов попадешь в тюрьму из-за этого. — Не «я никогда себе не прощу», а «Бенни». Бенни никогда себе этого не простит. — Пожалуйста. Он любит тебя, Джой. Я знаю, что ты тоже любишь его.

Мое сердце сжалось от сожаления — это было слишком много, чтобы осознать; слишком много, чтобы признать, но я сказала ей правду.

— Да.

Она стояла неподвижно долгое время. Не зная, как истолковать молчание, я попыталась извиниться.

— Нет, — сказала она, и я поняла, что она, как и я, сдерживает слезы. — Я так рада.

После этого мы договорились, что будем говорить полиции.

Я возвращаюсь час спустя и нахожу Бенни на кухне, стоящим у раковины с дымящейся кружкой кофе; обе собаки лежат у его ног.

— Ты вернулась. — Он раскрывает объятия, и я прижимаюсь к нему. От его белой майки исходит теплый запах эвкалипта и сна, запах Бенни, и я зарываюсь в него носом.

— Я вернулась.

— Как все прошло?

— Я… — Я делаю паузу. — Думаю, я потеряла дар речи.

Он больше ничего не спрашивает, только сжимает меня крепче, и мы остаемся так, без лишних слов, пока собаки не начинают царапать заднюю дверь.

— Интернет взрывается, — говорит он, выпустив их. — Пока все отзывы хорошие.

Я закрываю уши, наполовину в шутку. Я сказала ему, что не хочу читать никакие отзывы, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их, но, возможно, я имела в виду только плохие. У меня порхает в животе, когда я неуверенно спрашиваю:

— Да?

Он открывает рот, и прежде чем мои мысли успевают догнать его, мои руки уже машут ему, чтобы он остановился.

— Неважно, я не спрашивала. Ничего мне не говори. Ни слова. Я не хочу знать.

— Но что ты на самом деле чувствуешь?

Я смеюсь, но этот звук звучит пусто, даже для меня.

— Когда начинаются интервью?

Взглянув на часы на микроволновке, он говорит:

— У нас есть еще час.

— Шестьдесят минут, чтобы ты прочитал те отзывы, о которых никогда не расскажешь?

— Шестьдесят минут, чтобы показать тебе мой сюрприз.

— Сюрприз?

Его глаза сверкают, когда он ведет меня на улицу, в Дзен-Приют, который был отстроен заново и освящен как наша постоянная студия звукозаписи четыре месяца назад. Белка взбирается на крышу, и наши собаки бешено кружатся, разбрасывая щепки во все стороны, когда Бенни открывает дверь.

Я останавливаюсь на пороге.

На противоположной стене, за нашим новым столом для записи, находится картина во всю стену, изображающая семейную гостиную из студийного набора «Счастливых дней». Однако на ней изображен не оригинальный актерский состав «Счастливых дней». Единственный персонаж из оригинала — Фонзи, король крутости, стоящий на заднем плане с поднятыми большими пальцами. На переднем плане, на культовом синем цветочном диване, мы с Бенни сидим, прижавшись друг к другу и держась за руки между нашими пушистыми собаками-дворнягами, Ричи и Потси. Края окрашены так, чтобы выглядеть как телевизор семидесятых, цвета насыщенные, и я начинаю плакать, как только вижу это.

— О нет. — Бенни касается моей щеки, вглядываясь в мои глаза. — Это слишком, да? Я знал, что это слишком. Фонзи… мне не следовало. Это было глупо с моей стороны. Я могу снять ее.

Он делает движение, чтобы снять ее, но я хватаю его за руку.

— Нет.

Несколько месяцев назад мы выбросили Фонзи в мусорку. У статуэтки было слишком много истории. Но факт остается фактом: эти два больших пальца спасли мне жизнь несколькими способами. Этот жест возвращает их, дает им новое значение. Отныне эти счастливые дни — наши с Бенни. Вживую и в цвете.

— Я люблю это.

— Правда?

— Правда.

— Не слишком буквально?

— Абсолютно слишком буквально. Но также идеально.

— Правда?

— Правда.

Он вытирает непослушную слезу с моей щеки.

— Скажем, ты наконец вместе со своим лучшим другом, которого любила с первого дня знакомства, и ты так взволнована своей новой жизнью вместе, что можешь самовоспламениться. Что ты делаешь?

— Что я делаю? — Я обвиваю его руками. — Скажи мне сначала. Я одна в моем каяке, или он присоединяется ко мне на этот раз?

— Он присоединится, но ты должна пообещать перестать приносить его в жертву диким животным.

— Ладно. Но только если он позволит мне… — Я отстраняюсь, чтобы встретиться с ним взглядом.

Он ждет.

— Ты заставишь меня сказать это, да?

— Конечно, нет. Ты сделаешь это добровольно.

Качая головой, как будто не может поверить, что это действительно происходит, он говорит:

— Ладно. У тебя может быть меч.

Сквозь окна студии звукозаписи мы видим вспышку меха, когда собаки гонятся за очередной белкой. За ними, слегка скрытая утренней дымкой, виднеется зубчатая линия горизонта Лос-Анджелеса. Воздух теплый, предвещает еще один жаркий осенний день, и ветер набирает силу. Не боясь, я крепче сжимаю Бенни в объятиях, пока ветер свистит в деревьях.