— Я могу просидеть так всю ночь.

Я почувствовал, как она расслабилась и прижалась лбом к моему лбу.

— Я тоже, — прошептала она.

— Ты помнишь тот раз, когда мы нарядились Уолдо и Вендой на Хэллоуин и всю ночь прятались друг от друга?

Она тихонько фыркнула.

— Тебя было так легко найти.

— На вечеринке было недостаточно людей.

— Нет, ты просто плохо прячешься.

Я тихо усмехнулся и посмотрел в ее глубокие карие глаза.

— Где ты сейчас?

Она поерзала на стуле, но по-прежнему прижималась ко мне лбом. Я надеялся, что она передумает и скажет мне правду. Но вместо этого она спросила:

— Что случилось между тобой и Луной? Почему у вас не получилось?

Я отодвинулся, не покидая ее поля зрения, но достаточно далеко, чтобы видеть ее лучше. Вглядываясь в ее лицо, я спросил:

— Луна?

— Ты сказал, что когда дело дошло до сути, вы не смогли найти достаточно причин, чтобы оставаться в браке. Но почему вы вообще начали говорить о разводе? Это было из-за детей? Потому что ты хотел детей, а она нет?

Мое сердце забилось быстрее.

— Не было какой-то одной причины.

Она выглядела разочарованной, но что я мог сказать? Этот поворот в разговоре сбил меня с толку, и моим первым инстинктом было сменить тему. Я делал это с переменным успехом большую часть года.

— Скажем, ты пытаешься сказать своему лучшему другу что-то важное, — сказала она, — но не знаешь как, и ты так беспокоишься о его реакции, что едва можешь дышать.

— Важное, — повторил я. Нужно было мужество, чтобы задать следующий вопрос. — Это касается… нас?

Она кивнула. Мое сердце бешено колотилось. Я думал — надеялся, — что понимаю, о чем она говорит, и понимал, почему она боится. Почему ей пришлось сделать это, когда Ксандера не было дома. Почему она не могла пригласить меня в присутствии Мэллори. Я вспомнил наш разговор в театре «Фокс». И в моем гостиничном номере. И обо всех моментах до этого, когда я чуть не сказал кое-что вслух. Обо всех случаях, когда я держал язык за зубами. Я думал о самом начале, когда были только мы, только я и Джой. Это чувствовалось так же. Никогда не было подходящего времени раньше, но сейчас все было иначе. Джой хотела правды. Если когда и было время сказать ей, то сейчас. В голове все перемешалось от страха и предвкушения, и я сказал:

— Луна развелась со мной, потому что знала, что я никогда не смогу любить ее достаточно сильно.

— Но почему?

— Потому что она знает, что я люблю тебя.

Последовавшая тишина пульсировала в моих ушах.

— О, Бенни, — наконец сказала Джой.

Я умер тысячами смертей. Я хотел забрать свои слова обратно. Я хотел наполнить комнату газом, вызывающим амнезию. Это была мучительная правда, правда, которая забила последний гвоздь в гроб моего брака, и все равно этого было недостаточно. Этого было недостаточно. Потому что дело было не во мне, а я сделал так, что дело было во мне, и что бы ни случилось с этого дня, эти слова, этот момент навсегда встанут между нами — момент, когда я наконец сказал ей, что люблю ее, а она ясно дала понять, что не отвечает мне взаимностью.

— Что сделал Ксандер? — Когда она не ответила, я спросил снова. — Что он сделал?

Я возненавидел его тогда. Сильнее, чем когда-либо прежде. Моя кровь была раскаленной магмой, густой и липкой. Он не заслуживал ее. Я проявлял столько сдержанности за эти годы, выносил столько его язвительных замечаний, его снисходительных взглядов, и теперь я чувствовал, что могу взорваться от ярости. Я дрожал, когда взял ее за руку и сказал:

— Что он сделал с тобой? Что он сделал? Если он причинил тебе боль, клянусь богом, я убью его.

Она вырвала свою руку.

— Джой…

— Просто уходи, Бенни.

Микрофон был все еще включен.

Я не помню, что случилось дальше. Только то, что мне больше не рады. Я, должно быть, встал. Должно быть, ушел. Должно быть, выпустил себя сам и побрел домой, и налил первую из многих рюмок, прежде чем умолять ее по телефону забыть то, что я сказал.

Это был последний раз, когда я видел ее. Она так и не ответила на мои сообщения, а эпизод исчез.

Я теряюсь в этом воспоминании, когда звонит мой телефон.

Это Келлер. В голове шумит. Мне нужна секунда, чтобы перестроиться. Я включаю громкую связь, чтобы Сара могла слышать.

— Есть новости?

Келлер не теряет ни секунды.

— Нет легкого способа сказать это, Бенни, но мы нашли тело.

Меня трясет. Почему она так говорит?

— Пожалуйста, скажите мне, что это не Джой.

— Это не Джой.

Сара кладет голову мне на плечо. Я выдыхаю с таким облегчением, что меня чуть не расплющивает.

— О, слава богу. Слава богу. — Такое ощущение, что я носил это напряжение в себе месяцами. Годами. Я весь дрожу от облегчения. — Слушайте, я нашел кое-что, над чем работала Джой. Ее мемуары. Там много всего ужасного о Ксандере. Он был жестоким, и я думаю, совершенно ясно, что он, должно быть, похитил ее, или… я не знаю. Там все очень плохо. Могу я переслать это вам?

— Я не думаю, что вы понимаете.

Проходит секунда, час, целая жизнь, прежде чем она снова заговаривает. Я знаю, что будет дальше.

— Мы нашли Ксандера.

Я просыпаюсь от стука в дверь. Три резких удара. Голова кружится, и я отворачиваюсь к стене, чувствуя, как все тело протестует против этого движения. Подушка трется о мою опухшую скулу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть от боли, но все же молчу и жду. Сердце бешено колотится в груди. И конечно же: стук-стук-стук.

Две попытки, по три удара каждая. Только так я знаю, что прошел еще один день.

В этой комнате я потеряла всякое чувство времени.

Я просыпаюсь с кислым привкусом во рту. Тело тяжелое, я переворачиваюсь на спину. Если бы я не знала наверняка, я могла бы поверить, что вешу пятьсот фунтов. Я приоткрываю здоровый глаз, и головная боль усиливается. Я снова закрываю его.

Теперь темно, и мои мышцы протестуют, когда я ковыляю вперед. Один, два, три, четыре. Пять шагов. Я прислушиваюсь к голосам, к топоту ног. Не слыша ничего, я открываю дверь и забираю свой поднос.

Бутылка воды. Маффин в пластиковой упаковке. Банан.

Я ставлю еду на прикроватную тумбочку и возвращаюсь в кровать.

Я вскакиваю так резко, что перед глазами все плывет. Прищурившись, я смотрю на нетронутый маффин. «Дикая черника с натуральным вкусом», покрытая неестественным блеском, лежит в пластиковой упаковке. Я протягиваю руку, и она хрустит под моими пальцами. Я смотрю на свои руки, словно они живут отдельной жизнью, и чувствую, как они дрожат от усилия, с которым я раздираю простую обертку.

Липкий аромат выпечки наполняет мои ноздри, как только маффин освобождается, и мои опухшие глаза слезятся. Истощенная, я опускаюсь обратно на подушку, но не сплю.

Я лежу неподвижно, а в голове снова и снова звучат слова Бенни. «Потому что она знает, что я люблю тебя». Мое сердце сжимается, когда я мысленно возвращаюсь к тем самым пылающим маргаритам, к первому упоминанию ЭИМСТЖ. Оглядываясь назад, ясно, как мы до этого докатились, но кто бы мог подумать тогда? Мы не бросили камешек в озеро. Мы запустили ракету, и она унесла нас в стратосферу. Не успели мы опомниться, как оказались в космосе.

Я сажусь и решительно смотрю на маффин. Отщипнув кусочек, я подношу его ко рту. Болит все — челюсть, глазные яблоки, кожа, — но я заставляю себя жевать, пока не остается ничего другого, кроме как проглотить, а потом отламываю еще кусочек и останавливаюсь, когда насыщаюсь.

Завтра, после того как услышу стук, я сделаю то же самое, даже если еда — это последнее, чего я хочу. Я больше не могу думать только о себе. Мне нужно оставаться сильной ради ребенка.