— Вы работали вместе? — спрашиваю я Теда.

Тед отступает, камера соскальзывает с его плеча.

— Я никогда в жизни не встречал этого человека.

— Не может быть, — говорю я. Потому что, насколько я понимаю, это кристально ясно. Преследование началось, когда Джой переехала в Маунт-Вашингтон. Было логично винить папарацци, но кто может лучше следить за ее приходами и уходами, чем человек по соседству? Она бы никогда не заподозрила его — не этого человека, чья жена боролась с раком, этого человека, который приносил овощи и продавал ее мужу винтажные автомобили. Звонил ли Эмиль Теду каждый раз, когда Джой выходила из дома? Поэтому ли Тед здесь сейчас? Не потому, что он видел, как я уезжал, а потому, что Эмиль видел, как я приехал?

— Это были вы оба. Вы оба фотографировали ее, не так ли?

— Я же сказал, я не знаю этого человека, — говорит Тед.

— Чушь, — рычу я.

Сара прижимает руку к моей спине.

— Бенни…

— Где вы были в ночь, когда пропали Джой и Ксандер? — спрашиваю я Эмиля.

Он выступает вперед с вытянутыми руками, ладонями вниз, как будто пытается уговорить меня не прыгать с обрыва.

— А теперь полегче. Тебе нужно успокоиться.

Но его слова производят обратный эффект. Я в гневе. В бешенстве, в исступлении, в слепой ярости. Как Мэллори и Куинн узнали о том, что делали Тед и Эмиль? Почему никто из них ничего не сказал? Почему они не пошли в полицию? Все эти разговоры о сталкере, все эти переживания, от которых они могли бы избавить Джой. Все врали. Все что-то скрывают.

Эмиль почти настиг меня. Сара тянет меня за рубашку, но я стою на своем, потому что как он посмел? Как они посмели?

Я срываю с плеча Теда камеру и с громким стуком бросаю ее на асфальт, но кто-то оттаскивает меня назад. Спотыкаясь, я пытаюсь смягчить падение рукой. В запястье стреляет боль, и я ругаюсь от неожиданности, пока вокруг меня мелькают чьи-то ноги. В лицо летит мелкий гравий. Мужчины кричат друг на друга. Сара дергает меня за руку.

— Бенни, вставай, вставай, Бенни!

Я вскакиваю на ноги, прижимая запястье к себе, пока мы бежим к ее машине. Ручка двери выскальзывает из моих пальцев раз, два, и вот мы внутри, в панике запирая двери.

Тед колотит по моему окну, пока Сара переключает передачу.

— Давай! — кричу я. — Давай, давай, давай!

Еще рано, только-только рассвело. Прошлой ночью я плохо спала, большую часть времени меня мучили видения Ксандера. Он стоял на коленях у моей кровати и умолял о прощении. Он плакал, бился в истерике и клялся, что не умер. Он шептал мне на ухо, напоминая, как сильно он мне нужен, как я буду потеряна без него.

Когда я сажусь, комната начинает плыть перед глазами, и мне требуется секунда, чтобы прийти в себя. Не успев проснуться, я переодеваюсь в одежду, которую Глория принесла мне на днях: серую футболку и хлопковые брюки.

Глория ждет в коридоре, пока я прихожу в себя в ванной. Я выгляжу ужасно. Бледная, с впалыми щеками. Под красными глазами мешки, один из них все еще опухший. Синяки приобрели зеленоватый оттенок. Умывшись и почистив зубы, я выхожу из комнаты. Глория берет меня за руку, и я благодарна ей за помощь. Все, чего я хочу, — это повернуться и забраться в постель.

На улице слишком яркое солнце, я щурюсь и прикрываю лицо рукой. Меня ждет машина. Глория открывает дверцу и усаживает меня на заднее сиденье.

— Готова? — спрашивает водитель, женщина с большими темными солнцезащитными очками и бейсболкой на сиреневых волосах.

— Готова, — выдавливаю я.

Водителя зовут Фрэнки. Она объясняет, что клиника ничем не примечательна, но безопасна. Врач принимает пациентов из приюта утром, до открытия для посетителей.

— Она не будет спрашивать информацию, которую вы не захотите давать. Так что помните об этом, хорошо? Все зависит от вас.

Эти четыре слова звучат так мило. Все зависит от меня.

Я сижу, низко опустив голову и ссутулившись, и смотрю в окно на проплывающие мимо кварталы. Мы движемся в сторону Маунт-Вашингтон. У меня учащается пульс, и я начинаю беспокоиться, что именно туда она меня и везет. Что это уловка, тщательно продуманный спектакль, чтобы выманить меня из убежища, потому что они поняли, что я слишком опасна и они больше не могут меня защищать. Но потом мы сворачиваем на север, и я вижу, что мы направляемся в Глендейл.

Когда мы прибываем, мне не приходится ждать. Меня сразу ведут в процедурную, где медсестра измеряет мне давление. Она сокрушается по поводу моего низкого давления, просит меня помочиться в баночку и уходит. Закончив в туалете, я ложусь на смотровой стол.

Я еще не была у врача по поводу этой беременности — как я могла, если не хотела, чтобы Ксандер знал? — И теперь, когда я здесь и готова впервые с этим столкнуться, я в ужасе. Что, если тесты покажут, что это все в моей голове? Или, возможно, хуже — что нет. Мой страх как вода на песке.

Тишина здесь отличается от тишины в убежище. Усиленная. Бумага хрустит подо мной, когда я поворачиваю голову. Интересно, сколько женщин эта клиника видела в эти ранние утренние часы. Сколько детей.

Я уже засыпаю, когда врач стучит в дверь. Она ждет, пока я приду в себя, представляется доктором Синглер и просматривает мою карту. Она спрашивает, какие лекарства я обычно принимаю. Я говорю ей и объясняю, что постепенно снижаю дозу.

Я ожидаю, что она спросит, почему, но она только кивает.

— Итак, вы знаете, что беременны.

Мои глаза наполняются слезами.

— И как это проходит?

— Беременность или отказ от лекарств?

— И то, и другое.

— Не очень хорошо, — признаю я.

Она закусывает щеку, сдерживаясь. Мне хочется аплодировать ей за ее сдержанность. Она понимает, что я не хочу говорить о болезненных синяках. Или о том, как я сюда попала. Невозможно быть уверенной, но я не думаю, что она узнает меня.

— Вы знаете, какой у вас срок?

Я не могу вспомнить, какой сегодня день.

— Около девяти недель?

Врач одобрительно кивает.

— Что ж, тогда давайте посмотрим?

Она зовет кого-то, и медсестра вкатывает аппарат для УЗИ. Доктор Синглер надевает презерватив на датчик, выдавливает немного геля и спрашивает, готова ли я. Внезапно меня охватывает паника. «Я не могу этого сделать», — говорит мой мозг рептилии. «Возможно, это твой последний шанс», — отвечает сердце. Я пытаюсь представить, как буду растить ребенка Ксандера. Маленького человечка со светлыми волосами и голубыми глазами. Когда-то я хотела этого. Я не могу смириться с несправедливостью того, что это случилось со мной именно сейчас, здесь. Мое сердце колотится так сильно, что больно дышать.

— Давайте.

Когда Ксандер впервые увидел крошечный пузырек на экране УЗИ, он заплакал. По его щекам катились крупные слезы. Это зрелище поразило меня сильнее, чем положительный тест. Я рада, что его сегодня здесь нет. Рада, что он так и не узнал. Это мой секрет. Мой, Митали и доктора Синглер. Единственный, кто сейчас плачет, — это я.

Тело покачивается в такт машине, пока она едет обратно по ухабам. Я закрываю глаза и мысленно составляю письмо Бенни.

Допустим, ты на распутье. Пути назад нет, есть только вперед, и обе дороги начинаются с пугающего туннеля, такого темного и извилистого, что невозможно понять, что ждет тебя по ту сторону. Как же сделать выбор?

Ксандер нянчился со мной, когда я была беременна. Он не оставлял меня ни с одной, даже самой незначительной, задачей. Он тысячу раз на дню прикасался к моему животу. Пел для ребенка. Растирал мне ноги. Приносил любую еду, какую я хотела. Меня редко тошнило, я просто чувствовала усталость. Усталость и панику, потому что я понятия не имела, что делать с настоящим живым ребенком.

А потом мы потеряли ее.

Думаю, доктор Синглер решила, что я ушла от мужа из-за беременности. Чтобы защитить себя. Чтобы защитить ребенка. И я так и сделала. Но в то же время, если бы он знал, что я беременна, он бы никогда не вышел из себя. Он бы обнял меня и наобещал с три короба. Он был бы хорошим. А если бы случилось худшее, он бы защитил меня от внешнего мира, позволил бы мне погрустить, и мы бы грустили вместе, но при этом все больше отдалялись бы друг от друга.