Иногда я ловил ее взгляд, направленный на меня.

Она всегда смотрела на меня глазами, словно ослепленная фарой, прежде чем отвесить взгляд.

Я не знал, что с этим делать.

Я полностью осознавал, что моя реакция на девушку была иррациональной.

Это было ненормально.

Проблема была в том, что я не мог себя контролировать.

Я не мог выключить мозг.

Белла тоже была проблемой.

Ей надоело, как она говорила, «быть кинутой в грязь», и пару недель назад она написала мне, чтобы прекратить наши «не встречи».

Я знал, что должен был что-то почувствовать по этому поводу — мы спали вместе почти восемь месяцев — но все, что я чувствовал, было пустотой.

Связи не было, и я устал чувствовать себя использованным.

Это не было похоже на то, что мы встречались просто так, ходили в кино или еще куда-то.

Она этого не хотела от меня.

Даже когда я предлагал.

Конечно, никаких чувств не было, и я никогда не интересовался отношениями с ней, но после того, как шесть из восьми месяцев провел с членом в ней, я не возражал бы пригласить девушку на ужин или в блядь кино.

Я предлагал это много раз, и она каждый раз отказывалась.

Потому что это было недостаточно публично.

Потому что Белла хотела меня только на виду, в пабе или в школе, где она могла похвастаться мной перед всеми своими друзьями, как будто я был каким-то чертовым ценным быком.

Белла сообщила мне по смс, что теперь встречается с Кормаком Райаном из шестого.

Я подозревал, что между ними что-то было уже некоторое время, потому что он вел себя чертовски подозрительно рядом со мной.

Кормак получил вызов из Академии летом. Он посетил несколько тренировок с молодежью и участвовал в нескольких пробах.

Пока Кормак не смог получить постоянный контракт, и я не держал на него надежду.

Это не потому, что я был злым придурком.

Это просто факт.

Он неплохой вингером, но ему нужно было вытянуть магию из рукава, чтобы попасть на основной состав клуба.

Если получится — отлично.

Если нет — мне пофиг.

Кормак был на год старше меня, поэтому мы никогда не были друзьями, строго говоря, но, играя в одной команде последние пять лет, я ожидал хоть какой-то лояльности.

И если Белла пыталась вызвать у меня реакцию, трахаясь с моим товарищем, ей пришлось бы сильно разочароваться, потому что я никогда не дам ей удовлетворения.

Больно ли это было?

Да.

Чувствовал ли я себя преданным?

Конечно.

Значит ли это, что я хотел ее вернуть?

Нет, блядь.

Потому что я не мог терпеть лжецов, а именно такой она и была.

Я также не умел справляться с психологическими играми, а именно этим она и пыталась со мной заниматься.

Расстаться со мной, крутиться с моим товарищем по команде, а потом резко вернуться и завалить мой почтовый ящик сообщениями, что она хочет меня обратно — это яркий пример игр, в которые эта девушка любила играть со мной.

Что она не понимала, так это то, что не имело значения, сколько игр она пыталась провернуть или сколько раз обещала отсосать мне.

Туда не было пути назад.

Для меня.

Может, я действительно был мертв внутри, как Белла утверждала в миллионе сообщений после того, как я отклонил ее предложения «урегулировать» наши дела.

Я так не думал.

У меня были чувства.

Мне было небезразлично.

Просто не к лжецам.

— Я должен признаться, — объявил Гибси на тренировке в среду.

Мы бежали двадцать девятый круг из тридцати, и он уже начал сдавать.

Точнее, я был на двадцать девятом.

Остальная команда — на четырнадцатом.

Гибси — на восьмом, и сдавать он начал еще на четвертом.

Сейчас он походил на парня, вываливающегося из ночного клуба в три часа утра с пузом, набитым ягерем.

Ему, как и всем остальным, нужно было собраться, потому что через неделю у нас был матч за Кубок школьников, и я не собирался убиваться, если команда не была настолько же предана делу.

У этих болванов было десять дней, чтобы собрать свои мозги в кучку.

— Ты слушаешь? — выдохнул Гибси срывающимся, хриплым тоном, вцепляясь в мое плечо в надежде, что я потащу его ленивую задницу вперед. — Потому что это серьезно.

— Слушаю, — сказал я, втягивая огромный вдох и медленно его выпуская. — Исповедуйся.

— У меня дикое желание дать тебе по яйцам… — Гибси выдохнул рваный вдох и закончил: — И добить то, что там у тебя осталось.

— Чего? — стряхнув его мясистую лапу со своего плеча в сотый раз, я развернулся и побежал задом наперед, чтобы посмотреть этому ублюдку в лицо. — Почему?

— Потому что ты урод природы, Кав, — прохрипел он, волочась за мной. — Невозможно, чтобы кто-то в твоем положении… — он ткнул в меня пальцем и тут же сник, прижимая руки к затылку, — с поломанным хуем мог бегать так долго и не сдохнуть. — Простонав, он добавил: — У меня все работает как часы, а мой член орет от нагрузки, Джонни! Орет! А яйца вообще впали в спячку и утянулись обратно в пубертат.

— У меня не сломан член, придурок, — рыкнул я, оглянувшись, не слышит ли кто.

К счастью, остальная команда была на другой стороне поля.

— Я хочу фотку, — прохрипел он. — Чтобы показать тренеру и сказать, что это мой. Он меня больше никогда не заставит бегать.

— Продолжай в том же духе — и тебе никакая фотка не понадобится, — отрезал я. — Я сам отрежу тебе хер, и вручишь ему лично.

Гибси скривился. — Все еще рано для шуток?

Я резко кивнул и развернулся обратно, выходя на прежний темп, все ближе к финишу.

— Прости, — пропыхтел он, ковыляя рядом. — Просто неестественно так бегать, когда ты травмирован.

— Ты серьезно думаешь, мне легко? — процедил я.

Если да, то он ебнутый.

Моя «скорость» была результатом того, что большую часть детства и всю подростковую жизнь я работал над своим телом.

Пока Гибси и пацаны играли в «тук-тук и беги» и крутили чертову бутылочку, я был на поле.

Когда они бегали за девчонками — я бегал за результатом.

Регби было моей жизнью.

Это было все, что у меня было.

Но тот жалкий темп, который я держал сегодня, был настолько далек от моего обычного уровня, что это было позорно.

Я был вялым, и единственная причина, почему этого не замечали — школьный уровень.

Если бы я тащился так в Академии, где играл бок о бок с лучшими игроками страны, меня бы сразу раскусили.

Мое тело горело, и я двигался на чистой воле.

Болело все настолько, что мне приходилось дышать через нос, чтобы не блевануть. За такое я заплачу бессонной ночью, корчами от боли, полдюжиной обезболивающих и кипятком с солью в ванной.

Но я не мог остановиться.

Я, блядь, отказывался сдаться.

Если тренер Малкахи хотя бы заподозрит, что я не в форме, он позвонит в Академию.

А если он позвонит в Академию — мне пиздец.

Добежав до конечной зоны, я сбавил темп и пошел, сохраняя мышцы в движении.

Если остановлюсь резко — сведет, и я собирался сводиться уже в машине.

Подняв с земли бутылку воды, я несколько минут ходил вдоль бровки как сумасшедший, пытаясь уйти от боли.

Растягиваться после забега я даже не думал.

Не настолько я мазохист.

Когда пульс вернулся к норме, я дождался кивка тренера, разрешившего уйти пораньше, и направился в раздевалку — работа на сегодня выполнена.

Я не заметил, что Гибси шел за мной, пока он не издал оглушительный волчий свист:

— Выглядишь отлично, медвежонок-Клэр!

Заинтересовавшись, я проследил за его взглядом и увидел двух знакомых блондинок, прижавшихся друг к другу под навесом возле корпуса естествознаний.

Одна из них хмуро смотрела в нашу сторону и показывала средний палец моему лучшему другу.

— Опять пришла смотреть, как я тренируюсь? — крикнул Гибси через двор. — Ты знаешь, я это обожаю!

Мне понадобилось пару секунд, чтобы узнать длинноногую блондинку — младшую сестру Хьюи Биггса.