— Ты проснулся, — улыбнулась она, глядя на меня.

Я кивнул с опаской.

— Помнишь, где ты?

Я снова кивнул.

— Помнишь матч?

— Я помню, зачем я здесь, — прохрипел я, ощущая сухость во рту и охриплость. — А вот зачем ты здесь — не помню.

Шэннон долго смотрела на меня, затем ее глаза расширились, и она быстро съехала с кровати.

— Ты хотел, чтобы я осталась с тобой, — тихо объяснила она, сцепив руки.

Я нахмурился. — Я хотел?

Я не мог вспомнить.

Все было в тумане.

Шэннон кивнула. — Да, я пришла с Гибси утром… ну, было около шести утра, так что, наверное, можно сказать, что это было прошлой ночью? Не знаю…

— Сколько времени? — перебил я, слишком отчаянный, чтобы слушать ее размышления.

Шэннон растерянно посмотрела на меня. — Что?

— Сколько я без сознания? — прорычал я.

Она посмотрела на часы. — Сейчас 11:45, почти шесть часов.

— Нет. — Я покачал головой и издал раздраженный рык. — Сколько я без сознания?

Она покачала головой. — Я не понимаю.

— Сколько я без сознания из-за травмы! — прошипел я, сжимая простыни, пока разочарование вселялось в мое разбитое сердце.

— Джонни, это не имеет значения…

— Имеет, Шэннон, — рявкнул я, голос срывался. — Для меня имеет значение.

Она просто смотрела на меня своими огромными глазами, полными страха, заботы и сочувствия.

Я не мог справиться.

Не сейчас.

Я не хотел, чтобы она видела, как я рушусь.

Я не мог с этим справиться.

— Передашь мне это, пожалуйста? — я указал на таблицу у изножья кровати. — Мне нужно посмотреть.

Она закусила губу и нервно взглянула на мою таблицу. — Джонни, может, стоит подождать врача…

— Мне нужно увидеть эту чертову таблицу, — выдавил я. — Мне нужно увидеть сам.

Шэннон вздрогнула, и мне стало хуже, чем когда-либо.

— Пожалуйста. — Я тяжело выдохнул. — Передай мне таблицу.

Не говоря ни слова, она протянула мне планшет.

— Спасибо.

Она опустила голову и вздохнула с хлюпанием носом.

Черт.

Черт!

— Можешь найти моего папу? — отчаянно спросил я, пытаясь взять свои эмоции под контроль.

Она посмотрела на меня одиноко и обиженно. — Если ты хочешь?

Я сдержал стон и кивнул. — Это то, чего я хочу.

— А мама?

— Нет, только папа, — предупредил я. — Только отец.

— Э-э, хорошо, — прошептала Шэннон, неуверенно посмотрев в сторону двери.

Я задержал дыхание, отчаянно пытаясь не разрыдаться перед ней.

— Я пойду? — сказала она, больше как вопрос.

Я строго кивнул, сдерживая желание умолять ее остаться, обнять меня и дать обещания, которые мы оба не могли бы сдержать.

Она не могла исправить это для меня, и я боялся потерять больше, чем уже потерял.

Я знал, что она хрупкая, и не хотел ее пугать. Если бы она осталась в этой комнате, я бы именно этого и добился.

Если я сделаю это — если она увидит мою уродливую сторону, мою слабость — я потеряю ее тоже.

Я не мог потерять ее тоже.

С колотящимся сердцем я наблюдал, как она открыла дверь и замерла в проеме.

— Пока, Джонни, — прошептала она, последний раз оглянувшись.

Я глубоко глотнул, прежде чем с трудом выдавить слова:

— Пока, Шэннон.

Я дождался, пока дверь за ней закрылась, прежде чем сорвать с себя одеяло, чтобы проверить ущерб.

Боже мой.

Опустив голову на подушку, я сжал кулак и заглушил крик.

Когда через тридцать минут в комнату вошел папа, он был один.

— Доброе утро, боец, — сказал он с ухмылкой.

— Пап, — прохрипел я, слезы катились по щекам.

Как только папа увидел мое лицо, его ухмылка исчезла.

Он поставил пластиковый стакан на тумбочку, сел на край кровати и обнял меня.

— Джонни, — вздохнул он. — Выпусти все наружу, сынок.

И тогда я плакал как маленький ребенок на плече отца.

— Что меня ждет? — прохрипел я, когда слова нашли меня.

— Шесть недель минимум, — сказал он честно, и я уважал его за это.

— Папа, все пропало, — я покачал головой, сдерживая желание закричать. — Летняя кампания… U20… для меня все кончено!

— Не пропало, — уверил он. — Шансы есть, хоть и минимальные.

— Минимальные, — выдавил я, сердце билось так сильно, что казалось, остановится. — Черт.

— Не забывай, кто ты. — Он встал и помог мне сесть на край кровати. — Ты мой сын, — добавил он, опуская ноги на пол. — И ты боец.

Я опустил голову. — Я чертовски не чувствую себя бойцом.

— Ты был бойцом с момента рождения, — исправил он, подняв мой подбородок и заставляя встретиться с его голубыми глазами. — Ты никогда не позволял ничему стоять на пути к твоим целям, и уж точно не позволишь шести неделям остановить тебя.

— А если я не успею? — прохрипел я, озвучивая свой самый большой страх. — Если к тому времени я не буду готов?

— Тогда ты не успеешь, — просто ответил он.

Я покачал головой и сдался со стоном. — Папа, я не справляюсь…

— Если этим летом ты не успеешь, значит, ты не успеешь этим летом, — повторил он. — Ты все еще Джонни Кавана. Ты все еще отличник. Ты все еще хороший человек. И ты все еще мое лучшее решение.

В миллионный раз в жизни я смотрел на человека, который меня воспитал, и думал: «Стану ли я когда-нибудь таким же сильным, как он?»

Я наблюдал, как отец подтянул стул и поставил его передо мной.

— А теперь, — сказал он, присев и ослабив галстук, — давай по-настоящему, сынок.

О, черт.

— По-настоящему? — прохрипел я.

Папа кивнул. — Скажи, что не попадешь в U20 в июне…

— Папа, я не могу…

— Послушай, — сказал он спокойно.

Я хмуро кивнул.

— Скажи, что не попадешь в июне, — продолжал он, озвучивая мой самый худший кошмар. — Это ужасно. Мы с мамой понимаем. Ты можешь думать, что нет, но мы привели тебя в этот мир, и каждое болезненное мгновение твоей жизни, каждое препятствие, через которое ты спотыкаешься, мы рядом, Джонни. Мы переживаем все с тобой. Твоя боль, разочарование и страхи — все это отражается на нас. Твои достижения — наши, а твои страдания — наши. Потому что ты — все, что у нас есть, Джонни. Только ты. Вот и все.

Теперь мне стало хуже, чем когда я проснулся. — Папа…

— Когда ты станешь старше и у тебя будут свои дети, сын, ты поймешь, о чем я, — добавил он спокойно. — Но пока тебе придется поверить мне на слово.

Я кивнул, чувствуя себя полным дерьмом и прекрасно понимая, что будет дальше.

— То, что ты сделал, Джонни? — сказал отец. — Опасность, на которую ты пошел? — Он покачал головой и тяжело вздохнул. — Нет слов, чтобы описать, как мы были разбиты, получив тот звонок вчера ночью. — Узнать, что наш мальчик рисковал своим здоровьем и будущим таким образом, и что это продолжалось месяцами.

Мои плечи опустились от стыда. — Прости, папа.

— Мне не нужно извинений, — спокойно ответил он. — Мне нужно, чтобы ты понял. Сделал шаг назад от своей мечты и осознал, что твоя жизнь уже происходит.

— Я так сильно этого хочу, папа, — признался я, сжав губы. — Так чертовски сильно.

— И я хочу этого для тебя, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты гонялся за своими мечтами, Джонни. Чтобы они сбывались. Я хочу, чтобы у тебя было все, что ты хочешь от жизни. Но я хочу, чтобы ты делал это с холодной головой. — Он откинулся на стул и долго смотрел на меня. — Даже лучшие иногда падают, сынок. То, что ты сделаешь дальше — с ясной, расчетливой и логичной мыслью — определит тебя.

Да.

Я понял.

Я его услышал.

Тяжело вздохнув, я провел рукой по лицу и спросил:

— Итак, какой план?

Папа ухмыльнулся.

Я нахмурился. — Почему ты так на меня смотришь?

Он наклонил голову набок, все еще ухмыляясь. — Я просто смотрю на своего мальчика и радуюсь, что снова вижу огонь в его глазах.

Я пожал плечами. — Он исчез?

— Не надолго, — сказал он. — План — восстановление и постельный режим. 7–10 дней.

Я тяжело выдохнул. — Боже, папа…