— Без преувеличений скажу: познакомиться с вами лично для меня честь. Не прямо большая, врать не буду, но честь. — Я видел, как дёрнулась его бровь при словах «не прямо большая», и добавил: — Тянуть на себе партизанское движение почти в одиночку — это впечатляющее достижение, поверьте, я знаю, о чём говорю.

Упоминание «почти в одиночку» заставило его задуматься. Он посмотрел на меня поверх сложенных пальцев.

— Неужели имели личный опыт участия в подобных движениях?

— Осуществлял консультации, — ответил я то, что предполагала моя легенда. — Несколько раз выслушивал заковыристые непечатные конструкции от человека, который занимался примерно тем же — только в другом регионе и при несколько иных обстоятельствах. Достаточно, чтобы понимать: даже если ваши люди предельно лояльны, искренне придерживаются идей движения, уместно проявляют инициативу и честно несут ответственность за свои проколы, это всё равно административный ад.

Мой ответ вызвал короткое удивление, а затем улыбку — немного усталую и грустную, но, похоже, искреннюю.

— Что же, мистер Морнингтон. Я говорю с вами меньше пары минут, но уже симпатизирую. И всё же я здесь, чтобы понять, чего именно вы хотите от нас. Я не поверю, что судьба жителей Панамы заботит вас настолько, чтобы рисковать и связываться с нами. Вы обязаны преследовать личную выгоду, и я лишь хочу понять, какую именно.

Здравое желание. Я позволил себе ненадолго задуматься, подбирая слова.

— Позвольте мне быть откровенным, сеньор.

— Буду только рад, — коротко кивнул Рафаэль. — Даже если правда окажется неприятна, это избавит меня от опасных заблуждений.

— Замечательно. В Азии я наблюдал, скажем так, яркую и активную политическую жизнь. Правительства местных государств, европейские колониалисты, различные лидеры движений, обществ, народов. Настоящий бурлящий котёл идей, мнений, концепций, желаний. Я столько времени наблюдал за всем этим со стороны, анализировал, взвешивал, что пришёл к парадоксальным, возможно, выводам.

Он слушал внимательно, не перебивая.

— Само наличие политической борьбы — это и есть механизм совершенствования общества. Вы видите угнетение панамского народа и боретесь за независимость. А колумбийские власти могут видеть благо в целостности государства и возможности использовать общие ресурсы для решения каких-то общих проблем. Я ни в коем случае не говорю, что правительство в Боготе право, или не право — это слишком абстрактные категории для политического процесса, затрагивающего сотни тысяч судеб. Ваше движение, объективно, старается облегчить жизнь панамского народа. Я видел это на практике. Ваши люди не пытаются бездумно убивать колумбийских ставленников, не подрывают правительственные проекты, не занимаются террором. Такую борьбу я поддержу по мере сил, где бы я её ни встретил.

Я заглянул в глаза El Fantasma.

— Просто я видел такие движения на разных стадиях существования. Я видел повстанцев, которые от созидательной деятельности перешли к беспощадному террору. Или продались политическим противникам, местным богачам, иноземным месье и джентльменам. Я не говорю, что такое обязательно произойдёт с вашей La Causa. Вполне может быть, что ваше дело обернётся успехом, вы сможете собрать достаточно сил, чтобы республиканское правительство, оценив возможные потери, отказалось от идеи подчинения Панамы. Однако задумывались вы над вопросом, что произойдёт после победы? Кто в Панаме сформирует новое правительство? Каким оно будет?

Я замолчал, давая Рафаэлю возможность обдумать мои слова. Он не спешил с ответом, повернулся к иллюминатору и долго смотрел на море — серое, спокойное, уходящее к горизонту, за которым таял берег Панамы. Наконец он вздохнул.

— У вас удивительная способность говорить неприятные вещи, не вызывая к себе злости.

— Не буду отрицать, — позволил себе лёгкую улыбку. — Пока La Causa ведёт борьбу за правое дело — я буду союзником движению. Если оно выродится во что-то деструктивное, простите, но я отойду в сторону. Вы хотели понять, какую я буду иметь выгоду от этого сотрудничества? Так я уже её получаю. Лояльного союзника, сеньор де ла Вега-и-Ортега. У меня нет людей, чтобы обслуживать гавань на том острове. Ваши люди прекрасно с этим справятся, причём будут мотивированы и инициативны, так как это выгодно им самим. Я буду строить свои планы и проекты таким образом, чтобы они были выгодны и вам. Вот и весь секрет.

— А когда наши интересы всё же разойдутся? — уточнил он.

— Всегда можно найти компромисс — достаточно не переступать черту. Мне достаточно не нарушать ваших идеалов, не пытаться эксплуатировать народ Панамы или разорять её природные богатства — ну и не становиться откровенным ублюдком, само собой. Ничего невозможного, на самом деле. Человеку, для которого слова «честь», «достоинство» и «справедливость» не являются просто украшением, цепляемым на одежду, это вполне доступные жизненные установки.

Рафаэль помолчал немного, разглядывая меня с тем особым вниманием, какое люди уделяют тем, кому готовы доверить больше, чем просто деньги или время. Затем кивнул.

— Да, пожалуй. Когда это говорит человек, лично отправившийся к пиратам, чтобы спасти своего подчинённого, я готов верить этим словам.

Остаток разговора прошёл довольно интересно, хотя и не слишком полезно. Рафаэль немного рассказал о себе и движении La Causa, я в свою очередь поделился некоторыми планами, касающимися Панамы, — точнее, одного конкретного острова вблизи её берегов. Мы расстались довольные друг другом, что в политике случается нечасто.

А теперь я сидел в приёмной министерства и ждал, когда меня пригласят на аудиенцию к самому Эмилиано Флоресу.

Приёмная — отдельный дворец в миниатюре: лепнина на потолке, тяжёлые бархатные портьеры с золотыми кистями, паркет, набранный из ценных пород дерева. Вдоль стен — скамьи с высокими резными спинками, на которых сидели другие просители. Я насчитал пятерых. Все в чёрных сюртуках, с бледными, напряжёнными лицами, с папками и бумагами, которые они нервно перебирали. Никто не разговаривал — только тихое шуршание страниц, покашливания и мерное тиканье напольных часов в углу. Лакей в белых перчатках, с лицом, выдрессированным не выражать ни одной эмоции, периодически возникал из-за тяжёлой портьеры, ведущей во внутренние покои, и называл очередное имя. Кто-то поднимался и, собрав бумаги, торопливо шёл за ним. Кто-то возвращался — и по их осунувшимся лицам, по тому, как они прятали глаза, я понимал, что сделка не состоялась.

Я не нервничал. Я просчитывал варианты, прокручивал в голове условия, готовил контраргументы на случай, если Флорес начнёт торговаться. Информация, полученная от Рафаэля, стоила дорого: я знал, что министр финансов Колумбии не просто чиновник, а человек, метящий в президенты. Он нуждался в крупных проектах, которые принесли бы ему политический вес. Он нуждался в деньгах — стране вечно не хватало денег. И он нуждался в иностранных инвестициях, чтобы доказать свою полезность местной олигархии.

Я дал ему всё это. Оставалось только правильно подать.

— Сеньор Морнингтон, — лакей бесшумно возник передо мной и склонил голову в почтительном полупоклоне. — Сеньор министр вас ждёт.

Кабинет местного хозяина оказался апофеозом той показной роскоши, что царила в Боготе. Огромная комната тонула в тяжёлых портьерах из тёмно-бордового бархата с золотыми кистями, а свет сюда проникал лишь сквозь высокие стрельчатые окна, затянутые витражами с гербами колумбийских провинций. Пол был покрыт персидским ковром столь плотным, что я боялся в нём утонуть. Вдоль стен, обитых тиснёной кожей, громоздились резные шкафы из красного дерева, за стёклами которых поблёскивали фарфоровые безделушки и костяные шахматы. Стол министра, массивный, на львиных лапах, лоснился от воска, на нём не было ни одной бумаги — только серебряный чернильный прибор, графин с водой и хрустальная пепельница. За спиной министра висел его собственный портрет в полный рост — дородный мужчина в расшитом мундире с орденской лентой через плечо. В углу, у камина, где вместо дров горели душистые поленья, застыл лакей в белых перчатках, готовый в любой момент подскочить по первому знаку. Здесь, как и во всей Боготе, всё кричало о богатстве, но это богатство было каким-то музейным, нетронутым, словно его выставили напоказ для тех, кто никогда не увидит настоящей европейской роскоши.