С автоматонами Билли засел по полной программе. Старые поставщики отвалились все до единого; найти новых в Нью-Йорке не получалось — с «Прометеем» отказывались работать. Блэк и Холланд вместе пришли повиниться Морнингтону о провале, но британец лишь отмахнулся.
— Ищите дальше, — сказал он спокойно, почти равнодушно. — Неужели проверили все компании Штатов? Есть ведь ещё Канада. Если потребуется — будем из Европы привозить комплектующие. Автоматоны себя окупят в любом случае.
Артур не бросал их один на один с проблемами — давал подсказки, указывал на возможности, но сам в дела не лез, сидя в кабинете над новыми чертежами и инструкциями. На все вопросы отвечал, что скоро он вообще планирует уплыть в другое полушарие, и им здесь придётся справляться самим. Однажды, когда Блэк в очередной раз усомнился в правильности какого-то решения, Морнингтон поднял на него спокойные глаза и произнёс:
— В Китае говорят: если хочешь, чтобы вырос бамбук, не тяни его за верхушку — поливай корни. Я поливаю корни, Билли. Всё остальное вырастет само.
Билли тогда не сразу понял, что это значило, но слова запомнил. А ещё инструкции. Морнингтон был помешан на инструкциях даже больше, чем на своих бесконечных цитатах и изречениях из Азии.
Билли читал свою должностную инструкцию — ничего из ряда вон выходящего в ней не было, только конкретные обязанности и ответственность. Однако, посидев над этой бумагой какое-то время, он понял: его работа чётко разграничена с работой его подчинённых. Ничто не дублировалось, не было пересечения сфер деятельности и ответственности. С этими мыслями он пришёл к Смиту, как к основному специалисту в вопросах юридического оформления.
— Фрэнк, ты, я уверен, свои инструкции выучил, да и наши точно видел…
— Видел, — подтвердил Смит, откладывая перо. — У тебя вопросы какие-то? Там вроде всё подробно и доступно прописано.
— В том-то и дело. Мне кажется, или эти инструкции так написаны, будто…
— А-а-а! — с довольным видом отозвался Смит, откидываясь на спинку стула. — Тоже заметил? Очень подробно написано. Я слышал, кое-где в Старом Свете используют такой подход. Системный, как они его называют.
— И как ты к этому относишься? — спросил Билли.
Фрэнк прервался и с лёгкой улыбкой посмотрел на Блэка.
— К тому, что точно знаю, за что с меня будут спрашивать, а за что нет? Конечно, я рад такой системе. Никакой неопределённости, никаких «а ты должен был догадаться». Всё чёрным по белому.
— Ну… За своих подчинённых мы всё же отвечаем, — напомнил Блэк.
— Куда без этого, — вздохнул Смит, и в этом вздохе послышалась та особая, въедливая усталость человека, который уже успел оценить всю тяжесть ответственности. — Но вообще не забивай голову. Всё это нужно только для того, чтобы мистер Морнингтон мог покинуть Нью-Йорк по делам — хоть на месяц, хоть на год, — а здесь всё продолжало бы работать. Как часы, понимаешь?
Блэк почти весь вечер обдумывал эту мысль. Не должностные инструкции — а то, что Морнингтон оставит на управление им, молодым, в общем-то, директорам, справляться со всеми возникающими проблемами. Пусть сейчас Блэк был не один и, чего уж там, все они набирались различного опыта, решая текущие задачи, но перспектива всё равно пугала. Город, в котором каждый второй готов был тебя обойти, обмануть, обворовать при первой же возможности, — и он, Билли Блэк, должен будет принимать решения, от которых зависят судьбы людей и компании.
В воскресенье, как и полагалось порядочному протестанту, Блэк в одиннадцать часов утра вошёл в West Presbyterian Church, чтобы отстоять воскресную службу.
Внутри его встретил приглушённый полумрак, пронизанный солнечными лучами, пробивавшимися сквозь высокие витражные окна. Свет падал на старые дубовые скамьи, на полированные перила хоров, на лица прихожан, застывшие в благоговейном молчании. В воздухе пахло старым деревом, воском и той особой, торжественной тишиной, которая бывает только в храмах — тишиной, в которой каждый звук, каждый шорох, каждый вздох приобретает особое, почти сакральное значение. Билли снял шляпу, прижал её к груди, сделал несколько шагов по центральному проходу и, слегка поклонившись алтарю, скользнул на свободное место в третьем ряду — не слишком близко к кафедре, чтобы не казаться выскочкой, но и не у самых дверей, где сидели те, кто пришёл лишь для вида, чтобы потом с чистой совестью грешить до следующего воскресенья.
Он опустился на скамью, сложил руки на коленях и склонил голову, читая про себя короткую молитву, как учила мать — в те далёкие времена, когда мир казался проще и понятнее. Вокруг тихо скрипели скамьи, шуршали юбки, покачивались перья на шляпках. Когда он поднял глаза, орган уже взял первый аккорд, и паства разом поднялась, словно единое тело, повинующееся невидимой команде. Билли нашёл в книге гимнов нужную страницу и запел вместе со всеми, стараясь не слишком выделяться голосом, — тихо, но искренне, как человек, который пришёл в церковь не из привычки, а из потребности.
Служба шла своим чередом: молитвы, чтение Писания, проповедь пастора Хастингса, который говорил размеренно, с той особой силой, что заставляла даже рассеянных прихожан внимать каждому слову. Его голос — низкий, хорошо поставленный — наполнял неф, поднимался под своды и, казалось, достигал самого неба. Билли сидел прямо, сложив руки на коленях, и ловил себя на мысли, что тревоги, мучившие его последние дни, наконец отступили, растворились в этом покое, в этом свете, льющемся из-под высокого купола.
Во время второго гимна он случайно поднял глаза и замер.
Через три ряда впереди, чуть левее, стояла женщина в изящной шляпке с короткой вуалью, сквозь которую угадывались тонкие черты лица. Она не оборачивалась, но что-то в её осанке, в том, как она держала голову — чуть наклонённую, словно она прислушивалась к чему-то, что другие не слышали, — заставило его взгляд задержаться. Потом он одёрнул себя, устыдившись, что отвлёкся во время богослужения, и опустил глаза в псалтырь. Билли не мог сказать, что знает всех прихожан этого храма — в Нью-Йорке люди приходят и уходят, как волны, набегающие на берег, — но ярких персон он отмечал и раньше. И если бы эта прекрасная незнакомка появлялась здесь раньше, он бы её заметил. Непременно заметил бы.
Когда служба завершилась, и паства потянулась к выходу — нестройным, гомонящим потоком, в котором смешивались голоса, запахи духов и воска, — Билли задержался, пропуская соседей по скамье. Он как раз поправлял шляпу, собираясь надеть её уже на паперти, когда рядом мягко скрипнула половица. Билли обернулся и встретился взглядом с той самой женщиной.
Карие глаза смотрели на него из-под вуали спокойно, с лёгкой насмешкой, которая, впрочем, не казалась обидной. Губы тронула лёгкая улыбка — невинная, чуть загадочная, на секунду заставившая Блэка забыть обо всём на свете: о поставщиках из Детройта, о должностных инструкциях, о том, что завтра нужно быть в офисе к восьми утра.
Но незнакомка прошла мимо, двигаясь к выходу, и Билли, тряхнув головой в попытке отогнать наваждение, двинулся в том же направлении. Блэк рассчитывал вернуться в офис и закончить с некоторыми бумагами — может быть, всё же удастся согласовать если не выгодные, то хотя бы не настолько убыточные условия с поставщиками из Детройта.
Оказавшись на улице, Билли снова увидел незнакомку — она разговаривала с пожилой женщиной из прихожанок, склонившись к ней с видом почтительным и внимательным. Но вот разговор закончился, незнакомка сделала несколько шагов спиной вперёд, ещё прощаясь на ходу, и налетела на какого-то мужчину, не заметившего её в потоке людей. Незнакомка с громкой «ой!» упала на брусчатку, взметнув юбки и едва не потеряв шляпку. Мужчина — грузный, краснорожий, в засаленном сюртуке — недовольно буркнул:
— Смотрите, куда прётесь, мисс.
И даже не подумал помочь. Грубиян двинулся дальше, растворившись в толпе, а Блэк, не раздумывая, подошёл и протянул руку.
— Мисс, с вами всё в порядке?
