И я понятия не имела, что мне теперь с этим делать.

Я сидела на холодном полу своей спальни, прижавшись спиной к двери, и меня трясло. Не от страха. Не от ужаса. А от потрясения, которое перевернуло мой мир с ног на голову. Картина, которую я увидела в его спальне, стояла у меня перед глазами, выжженная на сетчатке, как клеймо. Его спина, покрытая уродливой черной чешуей. Его лицо, искаженное мукой. Его беззвучные, отчаянные рыдания.

Монстр.

Он был монстром. Не в переносном, а в самом прямом, буквальном смысле этого слова.

Я сидела так, наверное, час. Или два. Время потеряло свой смысл. Смотрела в темноту и пыталась осмыслить увиденное. Пыталась сложить новую картину мира из обломков старой. И эта новая картина была страшной, уродливой и… невыносимо печальной.

Все, что я знала о нем, все, что я думала о нем, все, на чем строилась моя ненависть, моя жажда мести — все это рассыпалось в прах.

Его жестокость. Я всегда видела в ней проявление его тиранической натуры. Садизм. Желание унижать и властвовать. Но теперь я видела ее иначе. Это была броня. Толстая, шипастая броня, которую он выстроил вокруг себя, чтобы защитить свою страшную, уязвимую тайну. Он был жесток, потому что боялся. Боялся, что кто-то подойдет слишком близко. Боялся, что кто-то увидит монстра, скрывающегося под королевской мантией. Он отталкивал людей, причинял им боль, чтобы они ненавидели его и держались на расстоянии. Ненависть была для него безопаснее, чем жалость или, не дай бог, любовь. Ненавистью можно было управлять. А жалость… жалость была бы для него равносильна смерти.

Его ледяной контроль. Его одержимость порядком, дисциплиной. Это была не просто черта характера. Это была отчаянная попытка удержать под контролем хаос, бушующий внутри него. Он контролировал свое королевство, свой двор, свою армию, потому что не мог контролировать собственное тело, которое предавало его, мутировало, превращалось в нечто чудовищное. Его внешняя тирания была лишь отражением его внутренней войны.

Его одержимость мной. Я считала это извращенной похотью, желанием обладать красивой игрушкой. Но теперь… теперь я видела это по-другому. Я была для него якорем. Якорем, который удерживал его в мире людей. Я была живой, теплой, настоящей. Я была воплощением той человечности, которую он с каждым днем терял. Его желание обладать мной было не просто желанием тела. Это был крик его души, отчаянно цепляющейся за жизнь, за свет, за что-то, что не было покрыто черной, проклятой чешуей. Та ночь в палатке… это была не просто жестокость. Это была агония. Агония человека, который пытается доказать самому себе, что он еще мужчина, а не чудовище. Что он еще может чувствовать, желать, обладать.

Я вспомнила наш поход. Его странные, неуклюжие подарки. Его молчаливую заботу. Его взгляд, когда он смотрел, как я укрощаю Демона. Он не просто видел во мне сильную женщину. Он видел во мне родственную душу. Такую же дикую, неукротимую, не вписывающуюся в рамки этого мира. Он тянулся ко мне, как растение тянется к солнцу, потому что я была единственной, кто не боялся его огня. Я отвечала на его ярость своей яростью. Я была его отражением. Его единственным достойным противником и, возможно, его единственным потенциальным союзником.

И драконы. Его странная, почти мистическая связь с ними. Он поехал туда не завоевывать. Поехал туда, потому что их болезнь была его болезнью. Он видел в их страдании свою собственную судьбу. Он хотел либо найти лекарство, либо умереть вместе с ними. Его провал там был не просто военным поражением. Это был личный приговор. Он увидел, что они обречены. А значит, обречен и он.

Я сидела на полу, и по моим щекам текли слезы. Но это были не слезы жалости к себе. Это были слезы жалости к нему. К этому проклятому, одинокому, несчастному человеку, который был заперт в своей золотой клетке, в своем собственном, мутирующем теле, и вел войну, в которой не мог победить.

Моя ненависть, такая чистая, такая праведная, такая простая, испарилась. Она ушла, оставив после себя сложный, горький коктейль из чувств, которым я не знала названия. Жалость. Сочувствие. Понимание. И что-то еще. Что-то теплое, пугающее, чему я боялась дать имя.

Я хотела его ненавидеть. О, как я хотела! Ненависть давала мне силы. Она была моим знаменем, моим оправданием. С ненавистью все было просто. Есть враг, и его нужно уничтожить. А что делать теперь? Что делать с этим знанием? Что делать с этой жалостью, которая разрывала мне сердце?

Я встала и подошла к зеркалу. Зверь, который смотрел на меня моими же глазами, никуда не делся. Но теперь в его взгляде была не только холодная ярость. В нем появилось что-то еще. Осознание.

Моя цель изменилась. Я все еще хотела развода. Я все еще хотела свободы. Но теперь это было не главное. Просто сбежать, оставив его здесь, одного, наедине со своим проклятием, я больше не могла. Это было бы… предательством. Предательством не его, как короля или мужа. А предательством того несчастного, страдающего существа, которое я увидела на полу его спальни.

Моя война не закончилась. Она только началась. Но теперь это была война не против него. А за него.

Я не знала, как. Я не знала, с чего начать. Но знала одно. Я должна найти лекарство. Не только для драконов. Но и для него. Я должна разгадать тайну этого проклятия. Должна найти способ остановить его.

Это было безумием. Почти невыполнимой задачей. Но это была единственная цель, которая теперь имела для меня смысл.

Я посмотрела на свое отражение. На женщину, которая пришла в этот мир, чтобы умереть. Которая стала злодейкой, чтобы выжить. Которая стала королевой драконов, чтобы отомстить. Кем я стану теперь? Спасительницей? Целительницей?

Я не знала.

Знала лишь то, что больше не могу идти назад. Я заглянула в самую темную бездну этого королевства — в душу его короля. И эта бездна заглянула в меня. И изменила меня навсегда.

Мир не изменился. Стены дворца по-прежнему давили своей холодной, бездушной роскошью. Придворные все так же шептались за моей спиной, их взгляды были полны смеси страха и злорадства. Лиана все так же источала яд, завернутый в саван ангельской невинности. И Эдвин… он все так же был моим тюремщиком, моим мучителем, моим королем. Мир не изменился. Изменилась я.

Открытие его тайны не принесло мне облегчения или чувства превосходства. Оно принесло опустошение. Словно из меня вынули стержень, на котором держалось все мое существование в этом мире. Этим стержнем была ненависть. Чистая, праведная, всепоглощающая ненависть к тирану, сломавшему мою жизнь. Она была моим топливом, моей броней, моим знаменем. С ней все было просто и понятно. Есть враг. Его нужно уничтожить.

Но враг исчез. На его месте оказалось несчастное, измученное, проклятое существо, ведущее отчаянную, безнадежную войну с собственным телом. Монстр, который ненавидел себя гораздо сильнее, чем я когда-либо могла его ненавидеть. И моя ненависть, столкнувшись с этой страшной, уродливой правдой, рассыпалась в прах.

На ее месте осталась пустота. И жалость. Острая, как осколок стекла в сердце, невыносимая жалость.

Я заперлась в своих покоях. Отменила все приемы, отказалась от прогулок. Я бродила из угла в угол, как зверь в клетке, пытаясь собрать воедино обломки своего мировоззрения. Картина его страданий стояла у меня перед глазами. Его спина, покрытая уродливой чешуей. Его пальцы, раздирающие собственную плоть. Его беззвучные, отчаянные рыдания.

Я прокручивала в голове каждый наш разговор, каждую стычку, каждый его жестокий поступок. И теперь все они обретали новый, страшный смысл. Его холодность была страхом. Его гнев был болью. Его одержимость была отчаянной попыткой удержаться за человечность. Та ночь в палатке… Боги, та ночь… это была не просто похоть. Это была агония. Крик существа, доказывающего самому себе, что оно еще способно чувствовать, желать, жить.