— Ты не перестаешь меня удивлять, — сказал он, отсмеявшись. — Ты единственная, кто осмеливается говорить мне такое в лицо. Все остальные лишь лебезят и боятся.

— Возможно, потому что мне, в отличие от них, нечего терять, — горько усмехнулась я.

— Ошибаешься, — Эдвин снова наклонился ко мне через стол. — Тебе есть, что терять. Очень много. Просто ты этого еще не поняла.

Именно в этот момент это и произошло. На моей тарелке лежал кусок жареного перепела в густом, темно-вишневом соусе. Я подцепила его вилкой, и одна-единственная капля соуса, темная и блестящая, как капля крови, сорвалась и упала мне на указательный палец.

Это была мелочь. Ничтожная деталь. Я потянулась было к салфетке, чтобы вытереть палец. Но его движение было быстрее.

Мужчина протянул руку через стол и перехватил мою ладонь. Его пальцы были холодными, но хватка была железной. Он крепко держал мою руку, не давая пошевелиться. Я замерла, и сердце пропустило удар. Его большой палец медленно, почти лениво, погладил мои костяшки. Этот жест был настолько неожиданным, настолько интимным, что по всему моему телу прошла дрожь.

Я подняла на него испуганный взгляд. Он смотрел прямо мне в глаза. В его золотых омутах не было гнева. Там плескалось то самое темное, хищное пламя, которое я так боялась увидеть.

А потом, не отрывая от меня взгляда, он медленно, демонстративно поднес мою руку к своему лицу. К своим губам.

И он слизал эту каплю соуса с моего пальца.

Я почувствовала прикосновение его языка. Горячее, влажное, чуть шершавое. Это длилось всего мгновение, но для меня оно растянулось в вечность. Мир сузился до этого одного-единственного ощущения. До этого оскверняющего, унизительного, и до ужаса, до тошноты интимного прикосновения.

Мой мозг отключился. Я не могла думать. Я не могла дышать. Я была парализована. Волна жара и холода одновременно прокатилась по моему телу. Это было отвратительно. Это было унизительно. И какая-то предательская, темная часть моего существа, которую я ненавидела в этот момент, откликнулась на этот жест тихим, постыдным трепетом.

Он отпустил мою руку так же внезапно, как и схватил. Она безвольно упала на стол. Я смотрела на свой палец, на котором все еще ощущался влажный жар его рта, и не могла поверить, что это произошло.

Мужчина откинулся на спинку стула, и на его губах играла легкая, жестокая усмешка.

— Ты должна быть осторожнее, моя королева, — сказал он своим низким, бархатным голосом, в котором теперь слышались мурлыкающие нотки. — Ты можешь испачкаться.

Остаток ужина прошел как в тумане. Я не помню, что я ела, что он говорил. Я сидела, как автомат, глядя в свою тарелку и чувствуя на себе его торжествующий взгляд.

Как только ужин закончился, я вскочила, пробормотав что-то о головной боли, и почти выбежала из комнаты. Я неслась по пустым коридорам, не разбирая дороги. Ворвалась в свою спальню, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

Меня трясло. Я поднесла к глазам свою руку. Тот палец. Он горел. Я чувствовала себя так, словно он поставил на мне клеймо. Невидимое, но несмываемое.

Он не ударил меня. Он не оскорбил меня словами. Он сделал нечто худшее. Он использовал против меня новое оружие. Оружие, против которого у меня не было защиты. Он использовал чувственность. Он показал мне, что может вторгаться в мое личное пространство, касаться меня, вызывать в моем теле реакции, которые я не могу контролировать.

Эдвин перешел новую черту. И я с ужасом поняла, что стены моей крепости, которые я так долго выстраивала, дали первую, страшную трещину.

Ужин с Эдвином, точнее, то, что произошло в его финале, стало для меня новым видом пытки. Его прикосновение, этот единственный, демонстративный, интимный жест, преследовал меня. Он не просто коснулся моей руки. Он вторгся в мое личное пространство, в мою крепость, которую я так тщательно выстраивала, и оставил там свой след. Невидимое клеймо, которое горело на моей коже, напоминая о его власти. Власти не только физической, но и чувственной. Он нашел новую трещину в моей броне, и теперь методично, с жестоким наслаждением, пытался ее расширить.

Я заперлась в своих покоях, отказываясь кого-либо видеть. Я терла палец пока он не покраснел, пытаясь смыть фантомное ощущение его губ, его языка. Но это было бесполезно. Воспоминание въелось в память, и каждый раз, закрывая глаза, я видела его лицо, его хищную, торжествующую усмешку. И самое страшное, самое унизительное было то, что мое тело помнило. Оно помнило этот постыдный, предательский трепет, который прошел по венам в ответ на его прикосновение. Я ненавидела себя за эту слабость. Я ненавидела его за то, что он заставил меня ее почувствовать.

Эта ненависть стала моим топливом. Я с удвоенной энергией погрузилась в работу. Ночи напролет я проводила над документами, которые приносил мне дрожащий Харрингтон. Моя теневая империя «Сириус» росла. Я перехватывала контракты, вкладывала деньги в рискованные, но прибыльные предприятия, плела свою собственную паутину в ответ на ту, что опутала двор. Каждая удачная сделка, каждый мешок золота, поступивший на мои тайные счета, был маленькой победой. Это было единственное, что давало мне ощущение контроля. Я строила свой ковчег, свою крепость из денег и влияния, готовясь к тому дню, когда мне придется либо бежать, либо дать открытый бой.

Именно в разгар этой моей тайной деятельности по дворцу разнеслась новость: его величество король объявляет Великую Осеннюю Охоту.

Это было не просто развлечение. Это было важнейшее политическое событие. На охоту съезжались все самые знатные и влиятельные вельможи королевства. Здесь, в неформальной обстановке, решались судьбы, заключались союзы, плелись интриги. Не явиться на охоту для члена королевской семьи было равносильно признанию в немощи или опале. Я знала, что должна там быть.

И я знала, что это ловушка.

Память оригинальной Кирии услужливо подбросила мне нужный эпизод из романа. Именно на этой охоте должен был произойти «несчастный случай». По сюжету, Лиана, желая избавиться от соперницы, подстроила падение королевы с лошади. Но в книге запуганная, слабая Кирия в последний момент отказывалась ехать, сославшись на плохое самочувствие. Ее место рядом с королем занимала, разумеется, «случайно» оказавшаяся рядом Лиана, и план сорвался, лишь добавляя «святой» очков в глазах короля, который видел в этом очередное доказательство трусости и никчемности своей жены.

Но теперь все было иначе. Теперь на охоту поеду я. И я поеду не на смирной кобылке. Я поеду на Демоне.

Эта мысль родилась мгновенно, острая и ясная. Это будет не просто поездка. Это будет заявление. Я покажу им всем — и Лиане, и Эдвину, и всему двору — что я больше не жертва.

Подготовка к охоте превратилась для меня в подготовку к битве. Я проигнорировала портних, которые предлагали мне сшить роскошный дамский костюм для верховой езды из бархата и кружев. Вместо этого я заказала у лучшего мастера в городе мужской костюм, но сшитый по моим меркам. Узкие, плотные штаны из оленьей кожи, идеально облегающие ноги. Высокие сапоги из мягкой, но прочной кожи. Простая льняная рубашка и короткая куртка из темной замши, не стесняющая движений. Я выглядела не как королева, а как профессиональный охотник. Или наемник. И мне это нравилось.

В утро охоты я сама пошла на конюшню. Гюнтер, увидев меня, лишь молча поклонился. Слухи о моем «ведьмовстве» сделали его на удивление покладистым. Я сама проверила Демона, сама его оседлала, используя то же легкое кавалерийское седло. Конь встретил меня тихим, радостным ржанием, ткнувшись мордой в мое плечо. Мы были союзниками. Два зверя, готовящиеся к схватке.

Когда я выехала во двор, где уже собралась вся знать, на меня уставились сотни глаз. Я видела шок, недоумение, осуждение. Но под всем этим я видела и новое чувство — страх. Они боялись меня. Они боялись огромного вороного жеребца подо мной, который нетерпеливо бил копытом, и его глаза горели огнем. Они боялись женщины, которая посмела его укротить.